На трансперсональное измерение бытия очень сильно ориентирована экзистенциально-инициальная терапия, основанная графом и графиней Дюркгейм в Тодтмосе в Шварцвальде, на юге Германии. Они считали, что «прикосновения бытия», то есть значимые переживания нуминозного, могут инициировать путь внутрь себя и начать естественный процесс индивидуации.
Системная психотерапия опирается также на концепцию «циркулярности» отношений части и целого, которую можно рассматривать как духовный аспект мировоззрения личности. Ресурсно-ориентированный подход системной психотерапии подчеркивает важность креативности и имеет множественные пересечения с ценностями нового сознания.
В широком спектре направлений феминистской психотерапии всегда присутствует духовное измерение. Осознание женской духовности, борьба за смысл в ходе травматических событий, трансперсональные переживания в «психотическом» контексте, значение мифов, символов и ритуалов в процессе исцеления являются типичными темами работы феминистских психотерапевтов.
Работы Станислава Грофа, посвященные исследованиям измененных состояний сознания под влиянием психоделической и холотропной терапии, дают нам представление о разнообразии трансперсональных феноменов единства человека с природой, Вселенной и Богом (Grof, 1994, S. 159–219).
Сегодня многие помогающие профессионалы понимают, что психотерапевтическая и религиозная практика имеют много общего. Медитация стала частью церковной практики, а некоторые психотерапевтические школы переняли кое-что у религиозных традиций: например, гештальт-терапия – у буддизма, или системная психотерапия и логотерапия с их техникой парадоксальной интенции – у коанов дзен-буддизма. Отношения между психотерапией и церковью стали менее напряженными, что выражается в том факте, что в церковных общинах часто предлагается разнообразная психотерапия, в том числе глубинная психология. Кроме того, в работе конгрессов по трансперсональной психологии участвуют и представители церкви, которые исследуют созерцательные подходы к трансперсональному пространству. Второй Ватиканский собор открыто рекомендовал духовенству «учитывать и применять» психотерапевтические знания. Для все большего количества теологов догматически узкое понимание религии оказывается неприемлемым. Они исходят из того, что религиозный опыт возникает в душе человека и разделяют точку зрения теолога Карла Ранера: «Человек будущего или станет мистиком, или его не станет».
Если мы рассмотрим сходство между недогматическими – терапевтической и религиозной – практиками, то в обеих присутствуют «техника сосредоточенного внимания» и открытость внутреннему миру, то есть отказ от подчинения идеологическим клише теологических или психологических учений. Психоаналитические техники свободного ассоциирования и «свободно плавающего внимания» очень схожи с «беспристрастной открытостью» в медитации. Общим является и искомый смысл – доступ к реальности истинного Я, или же к реальности нуминозного опыта. В настоящее время самопознание в ходе тренинг-анализа является обязательным условием профессиональной компетентности, и многие священники пользуются возможностью аналитически исследовать собственный внутренний мир, поскольку они тоже в той или иной мере страдают от широко распространенной «потери души» (Hillmann. 1981, S. 53).
Наша с клиентом «встреча» (в нуминозном смысле) возможна только в случае, если мы находимся в контакте с нашими собственными глубинами, с нашим «внутренним наставником». При взаимодействии этой «вертикальной оси» коммуникации внутри нас с «горизонтальным» уровнем отношений «Я и Ты» может произойти констелляция архетипического и возникнуть интенсивное переживание, преодолевающее любые границы расы, культуры, социальной принадлежности, образования, рациональности, вероисповедания или безверия. Когда «Я» находится в хорошем контакте с собой и в то же время глубоко связано с сознательным и бессознательным «Ты», то совместное молчание соединяет терапевта и пациента с такими глубинами психики, где возникают исцеляющий инсайт, религиозное переживание «первоосновы бытия» и, наконец, ощущение смысла. Тогда в ходе терапевтической встречи появляется переживание принадлежности чему-то большему, которое сродни «возвращению домой» и умиротворению, составляющему ядро любого религиозного опыта в любой мировой религиозной традиции (Capra, Steindl-Rast, 1993).
Религиозный опыт и психотерапевтический поиск души, истинного Я соприкасаются с такими психическими сферами, где все пределы и границы растворяются в переживании чего-то непостижимого и невыразимого. Путь туда идет через интеграцию тени и вытесненных психических содержаний, через воссоединение со всем тем, от чего в ходе жизни человек избавлялся как от неполноценного, плохого, угрожающего. Обрист считает, что ключевое понятие нового сознания – это индивидуация. В противоположность одностороннему индивидуализму здесь речь идет о том, чтобы восстановить жизненный процесс, невротически зажатый между активностью и самоотдачей. Должен быть восстановлен баланс между собственными усилиями и открытостью для «милости Божьей», диалог между Я и Самостью, продолжено движение внутрь к основам бытия и души. Эта новая мистика психотерапии является «мистикой спуска» в бессознательное, «путем в лабиринте… встречей с вещами, которые столетиями были низшими: материя, тело, женщина, зло, грех, сексуальность, страсть» (Hillmann, 1981, S. 53).
Психотерапия может подготавливать почву для религиозного опыта или идти параллельно нему. Тропа в новое измерение, ворота и «царский путь» в бессознательное – это наши сновидения, «забытый язык Божий», а кроме того, образы бессознательного, архетипические персонажи сказок и мифов или трансперсональные телесные переживания Самости. Нам нужно прийти к целостному пониманию, соединяющему позицию Фрейда (бессознательное является «чуланом, полным хлама») и Юнга (бессознательное является архетипической сокровищницей, в которой хранится наиценнейшее в человеке – его религиозность и творческая фантазия). Хиллман использует экологическое понятие переработки и вторичного использования (recycling), чтобы проиллюстрировать, как в «контейнере» психотерапии и пасторской работы восстанавливается ценность того, что якобы ненужно и отвергнуто. Он напоминает, что «гнилая капуста тоже удобряет», что в так называемой неполноценности скрыт творческий потенциал. Такая смена установки сознания проявляется, прежде всего, в признании большей ценности духовности и в ином отношении ко всему, с чем человек встречается в жизни.
Ориентированность на «здесь-и-сейчас» как на единственную реальность особенно отчетливо проявляется в подлинности терапевтических отношений. Она приближает нас к пониманию значения «моментального взгляда», «вечного сейчас», которые мистики считали единственной «подлинной» реальности. И тогда чувство вины, связанное с прошлым, и страхи или честолюбивые планы и цели, связанные с иллюзорным будущим, утрачивают свою высокую значимость. Действительны лишь актуальная ситуация и шансы на новое целостное отношение к ней во всей ее целостности, включающее инсайт, чувства и телесные ощущения. Однако мы, помогающие профессионалы, действуем под эгидой «теологии освобождения», мы не «проповедуем» поддерживаемые нами ценности и не являемся миссионерами, а стараемся, чтобы наши слова не расходились с делами. Мы прикладываем усилия к тому, чтобы все время быть аутентичными, применяя гибкий, «операциональный подход к правилу абстиненции» (Кремериус) или «выборочную экспрессию» (Хайгл-Эверс и Хайгл), вместо того чтобы вести себя как просветленный гуру.
С изрядной долей сарказма Бухер пишет об эксцессах «новой религиозности», о рыночной духовности, которая предлагает «удобно устроиться на одеяле под убаюкивающие звуки музыки, расширяющей сознание» (Bucher, 1992). Такое рыночное предложение дешевой и поверхностной духовности особенно характерно для движения Нью-Эйдж. Поэтому мы, как профессионалы, вновь и вновь оказываемся перед задачей поиска нашей собственной позиции по отношению к смыслу и бессмысленности трансперсональных феноменов. «Так что именно психотерапевты никак не могут обойти вопросы мировоззрения… Психотерапевтическая деятельность подразумевает способность быть открытым неопределенности. Человеку, много раз натыкавшемуся на „несомненное“, как корабль на рифы, необходимо научиться выдерживать неизвестность, чтобы его развитие продолжилось» (Benedetti, 1969).