– Вы осознаете, что вы наделали?

– Да (закрывая руками лицо, плачет). Я совершила тяжкое преступление. (Обвиняемая поднимает глаза, и на ее лице вновь появляется улыбка.)

– А осознаете ли вы, какому количеству людей, их благополучию, здоровью и их материальному имуществу грозил нанести ущерб ваш поступок?

– Да. (Обвиняемая опускает глаза, однако хорошо видно, как тяжело ей изображать сейчас трагедию на своем лице.)

На основании рапорта детектива В. и, вопреки упорному отрицанию ею своей вины, Лина Вальдман была признана виновной в возникновении того страшного пожара, который произошел на Акерштрассе. Однако из-за необычного поведения подозреваемой ей была назначена судебно-психиатрическая экспертиза, для проведения которой она была помещена в психиатрическую клинику университета Бургхольцля. Начиная с этого дня, с 21 сентября 1921 года, и судебное расследование, и психиатрическое обследование стали проводить одновременно.

В Бургхольцле исследуемая выделялась своим упрямым и строптивым характером. Яростно и категорично она оспаривала свою причастность к пожару на Акерштрассе. Из-за ее строптивого характера проведение обследования оказалось под вопросом. Пока наконец одной из ассистенток врача не удалось завоевать доверие Лины. Обвиняемая стала рассказывать ей свои сны. Запись около тридцати ее сновидений вошла весомым фрагментом в историю болезни юной поджигательницы. В связи с тем что эти сны имеют большое значение для понимания случая, необходимо подробно на них остановиться. Прежде всего, обращает на себя внимание то, что в этих снах она вновь и вновь видит огонь. К примеру, сон, приснившийся ей в начале октября:

«Я была в городе, и в это время загорелся один дом. Я услыхала крики людей, зовущих на помощь. Весь дом был охвачен ярким пламенем, но я хотела попасть внутрь этого дома, так как слышала, что кто-то зовет в нем на помощь. Войти в дом через входную дверь я не смогла и поэтому пошла во двор и там наблюдала за происходящим. И тут из него выбросили мне маленького ребенка, и я снова вернулась на улицу и стала спрашивать у всех, как же загорелся этот дом. Мне рассказали, что отец семейства сначала застрелил свою жену, а потом и нескольких своих детей. Затем он поджег дом и, находясь внутри дома, сгорел сам. Тут я проснулась».

Не составит большого труда обнаружить в этом сне описание пожара, который произошел на Акершрассе. Хотя в то время испытуемая все еще отрицала свою причастность к пожару, сон выдал ее чувство вины и желание, чтобы этого преступления не было бы вовсе (она спасает жизнь маленькому ребенку, и во сне поджигает дом не она, а другой преступник). Другие ее сны были уже не о пожарах, а о космической сущности огня и его связях со страшным судом. В своих снах она не всегда видит один лишь огонь, часто еще и воду. Приведем краткий пример (конец сентября): «Я оказалась в Рейнском водопаде. После обеда я целый день должна была плыть от одного берега к другому, пока не наступило шесть часов вечера. И тут ко мне обращается матрос-спасатель и, сказав, что этого достаточно, требует, чтобы я, подчинившись его приказу, вышла на берег. Я вышла на берег. И пошла, а куда – не помню».

Очень часто в ее снах появлялась также и тема земли (поля, рвы, подземные ходы, овраги и т. д.). Пример одного сна в конце сентября:

«Я была на кладбище, сидела возле открытой могилы, с настоящим могильным камнем, у самого ее края. Из могилы вылез наружу мертвец и подарил мне розу. Как только этот мертвец исчез, тут же появился другой, который тоже подарил мне цветок, уже другой, я не знаю, что это был за цветок. После второго появился третий, и он тоже подарил мне цветок, потом появилось еще трое. Вскоре у меня были полные руки цветов. Но тут я услыхала, как в конце кладбища кто-то звал меня по имени: „Лина!“ Я быстро вскочила, бросила цветы в открытую могилу и собралась уходить. Но немножко задержалась, чтобы посмотреть, как будет зарываться могила. Затем я действительно убежала, хотя и слышала за собою крики: „Лина! Лина!“ Но я как ошпаренная удрала оттуда и наконец проснулась. Тот голос показался мне очень знакомым, но я так и не догадываюсь, чей же был он».

Немногим ранее у нее были сны и о воздухе (урагане). При этом чаще всего речь шла о резком перемещении в воздушном пространстве, либо о падении (она падала в глубокую пропасть), либо о катапультировании.

После снов, темой которых были четыре основные стихии, следующими по частоте идут сны о смерти либо в сочетании с теми же огнем или землей, либо без какой-либо связи с ними, как, например, следующий сон.

30 сентября: «Я стою на улице, которая, скорее всего, была просто лесной просекой. Вдали вижу я процессию, это похоронная процессия. Она подходит ко мне все ближе и ближе. Когда процессия была от меня уже метрах в пяти, я смогла различать облики фигур, идущих в ней. Первая из них имела облик смерти: она была вся в черном, я смогла рассмотреть ее лицо и то, что она держит в руках косу. За ней следовало еще четыре фигуры, которые несли гроб и много, много других фигур, и все они были в черном. Когда же процессия наконец поравнялась со мной и я смогла заглянуть в гроб, то увидела в нем свою мать, она была мертва. У меня в душе возникло чувство ужаса, я сильно испугалась. Затем процессия скрылась в лесу».

Образ фигуры в черном, символизирующий смерть, периодически появляется в ее снах и самостоятельно. В сентябре подследственная рассказала один свой сон, который видела еще в тюрьме.

«Какая-то фигура подошла к моей постели, положила не нее спички и дважды произнесла: „Подожги, подожги!“ Когда я протянула руку, чтобы взять спички, там их не оказалось и фигура куда-то исчезла».

Подследственная добавила, что задолго до задержания она уже видела точно такую же фигуру возле своей постели – одета она была в длинное черное пальто с капюшоном, закрывавшим все ее лицо.

Среди остальных страшных ее снов особое внимание обращает на себя следующий, к которому из-за его особого значения нам приходится вернуться.

«Меня позвал доктор Л. Когда я подходила к его двери, из кабинета вышел другой врач (это идиотизм, то, что я видела, но я не знаю, почему мне это снилось). Этот врач держал в руке скальпель и, подойдя ко мне, рассек им сверху донизу мою левую руку надвое. Я издала страшный крик, и тут доктор Л. разбудил меня. В руках он держал всякую всячину, в том числе и перевязочные материалы».

Чаще всего ей снились смешанные сны, в которых присутствовали два из этих элементов. Сны юной поджигательницы были полны пафоса и ярко выраженной поэтической красоты. Чувство вины в ее снах становилось все отчетливей. И в каждом новом сне подследственной снова и снова выступала ее вина в страшном пожаре на Акерштрассе, которая, к сожалению, не была скрупулезно зафиксирована в истории ее болезни. Скорее всего, в своей вине она призналась врачу, которая ее обследовала. Ее воспоминания были, однако, весьма неопределенными. Она не помнила то, с какой стороны она вошла в дом, который она подожгла и который она по ошибке считала домом своей неприятельницы. В своих воспоминаниях она постоянно возвращалась к интенсивному, пьянящему чувству, которое она испытала от внезапно полыхнувшего огня. По просьбе наблюдавшего ее врача, Лина так описала свои чувства «до», «во время» и «после» своего проступка.

Чувства перед поджогом: «Мысль о поджоге пришла ко мне внезапно, страстное желание огня с непреодолимым желанием насладиться им становились во мне все сильнее. Однако я вся дрожала от мысли, что там, возможно, могут быть живые люди, я пыталась остановить себя по пути к этому дому. Однако какая-то неведомая сила влекла меня вперед, заставляя совершить этот проступок».