1. Аффект представляет собой интенциональные[18], конкретные и, следовательно, направленные чувственные сигналы соответствующих состояний в жизни побуждений и Я.
2. Настроение – это не направленное, а беспредметное, независимое, изначальное, фундаментальное ощущение своего существования (Хайдеггер, Больнов).
В то время как аффект сигнализирует о состояниях перед, во время и после удовлетворения побуждения или активации Я-функции, настроение же дает знать, «как кому-то сейчас и будет позже», что значит – какое у него самочувствие (Хайдеггер) [94].
В этом смысле ментальность Каина, с его постоянной готовностью к убийству, является состоянием аффекта. Такие виды аффектов, как гнев и ярость, зависть и ревность, ненависть и месть, сигнализируют личности о тех, угрожающих ей состояниях, в которых она может стать способной убить другую личность или саму себя. Однако завершающий акт осуществления убийства или соответственно самоубийства является актом реализации уже побуждения. Так что шаг за шагом вплоть до прибытия к конечной станции «убийство» или соответственно «самоубийство» психическая составляющая сигнализирует о себе в Я, действуя, таким образом, квазиаффектно. Благодаря этому Я дается последний шанс – возможность остановить процесс. А потому и аффекты при определенных обстоятельствах, благодаря «обратной связи», не лишаются соответствующих защитных функций. Более того, всегда остается Я – инстанция, действующая на основе аффектных сигналов, на которую возлагаются обязанности по защите от претендующих реализовать себя каинитических действий. Но может случаться и так, что более сильный аффект нейтрализует занимающее позицию Я. В этом случае остановить процесс будет уже невозможно.
Настроения – это не аффект, а «самочувствие», которое существенно отличается от психического состояния как такового. «Чисто настроение, – пишет М. Хайдеггер, – изначально открывает человеку на все глаза, но оно соответствующим образом и закрывает их и более нагло, чем тогда, когда они просто не смотрят. А это уже говорит о психическом расстройстве».
Вместе с Брентано, Клагесом и Лершем О.Ф. Больнов утверждает, что настроение беспредметно. Оно «окрашивает все человеческое существование вообще, и Я ощущает его особым образом, непосредственно и без каких-либо подсказок извне» [95]. Исходя из этих абстрактных объяснений, мы приходим к следующим выводам.
Ярость и гнев, зависть и ревность, ненависть и месть всегда направлены на определенный предмет (персону, вещь, событие и т. д.). Поэтому «причинение зла» – это, прежде всего, аффект.
Делать добро, добиваться справедливости – это также аффекты, так как они направлены на то, что необходимо исправить.
Существование же, наоборот, всегда имеет «настроение». И поскольку оно ложится на человека «тяжким бременем», настроение то «подавлено», то «освобождается» от гнета (Хайдеггер) [94].
А теперь судьбоаналитическая психология предпримет попытку развести аффекты и настроения по двум отдельным видам побуждений. Она предполагает, что так называемое пароксизмальное побуждение, манифестирующее приступами, связано с аффектами, а побуждение к контакту, манифестирующее в создании связей и в освобождении от них, то есть в сфере контактов, связано с настроением. На основании этой гипотезы страдания приступами (эпилепсией и истерией, а также разнообразными их вариантами) принадлежат к заболеваниям аффектов. А меланхолией и манией – к заболеваниям настроения. Оба вида заболеваний являются изначально эндогенными, а значит – со специфической наследственной предрасположенностью к «своим» психическим заболеваниям.
Также мы должны ответить и на вопрос: а не окрашены ли настроениями и иные психические заболевания, такие как гомосексуализм, садомазохизм, кататонная и параноидная шизофрении? И далее: не сопровождаются ли аффектами, как меланхолия и мания, и все другие категории психических заболеваний? Ответ будет следующим.
Каждое психическое заболевание и каждое состояние, при котором болезнь отсутствует, сопровождаются аффектами, а существование человека всегда окрашено настроением. Однако лишь при эндогенно пароксизмальных заболеваниях (эпилепсия, истерия и их эквиваленты) эти аффекты выливаются в настоящие припадки; и аналогично только при настоящих, эндогенных контактных заболеваниях соответствующие настроения доходят до меланхолии или мании.
Если, таким образом, у сексуально-, Я- или контактно-больного человека без приступов, без приступообразных действий имеют место каинитические аффекты, то он просто «Каин», а не эпилептик или истерик. Однако если у сексуально-, Я- или контактно-больного человека дело доходит уже до настоящих припадков (убийство в аффекте, самоубийство и т. д.), то в этом случае мы должны уже говорить о наследственно отягощенных заболеваниях смешанной этиологии. И встречаются они значительно чаще, чем мы думаем. Естественно также, что сексуально-, аффекто– и Я-больные люди, находясь под гнетом существования и сосуществования, могут быть подавленными им или же свободными от него. Но все же в этом случае мы говорим только о «хандре», депрессии или же о «приподнятом настроении» и «эйфории», имеющихся у этих людей, а не о меланхолии или мании. Было бы интересным в будущем провести исследование с целью установления дифференциально-диагностических характеристик депрессий по инвертированным, перверсным, эпилептикам, истерикам, кататоникам и параноикам. Согласно нашему опыту, виды этого расстройства («депрессии») различаются в зависимости от видов заболевания, в частности течением и завершением, отличающимися от течения и завершения истинной меланхолии.
Однако отношения между самоубийством и депрессией могут стать еще сложнее в связи с тем, что и депрессия, и самоубийство часто бывают тесно связаны еще с какой-нибудь страстью. Причем общим во всех этих страстях является стремление к саморазрушению. Этот факт ставит нас перед вопросом: а не является ли в этом случае стремление к саморазрушению пароксизмальным, а значит, каинитическим по происхождению, или же оно является следствием депрессии? И играют ли они оба, и пароксизмальность, и депрессия, общую роль в самоубийстве одержимых болезненной страстью? Прежде чем ответить на этот вопрос, давайте познакомимся с самоубийцей, у которого мы находим как одержимость болезненной страстью, так и сексуальные перверсии вкупе с маникально-депрессивным психозом.
Пример 19. Самоубийство маникально-депрессивного, перверсного и одержимого болезненной страстью мужчины.
54-летний коммерсант, занимающийся оптовой торговлей колониальных (бакалейных) товаров, приходивший ко мне на прием в 1953 году с депрессией в фазе усиления. Поддерживать с ним психиатрически необходимый непрерывный контакт было практически невозможно, так как дела требовали от него, чтобы он постоянно курсировал между Бразилией, Голландией, Германией, Австрией, Италией и Швейцарией. Вследствие этого все наше общение ограничивалось – наряду с приемом обычных антидепрессантов – лишь отрывочным врачебным обследованием. Чтобы правильно понять судьбу мужчины в истории ее развития, нам необходимо вернуться к его корням.
Его дедушка по матери был в маленьком городке в Восточной Европе фабрикантом и банкиром, наживавшимся на ростовщических процентах. Также он был страстным игроком в карты и жутким бабником. Образ его жизни носил черты снобизма и стремления подражать вельможам. И его единственная дочь, мать пациента, усвоила эти качества. Отцовскую страстность она проявляла в патологическом стремлении все покупать, в ониомании. Отец предоставлял ей торговый кредит, и она покупала себе одежду, обувь, шляпки, чулки, зонты, ювелирные изделия в таком количестве, что несколько комнат едва ли могли вместить в себя все эти вещи. Когда она, совсем юной, умерла – через 12 дней после рождения пациента – после нее осталось этого добра столько, что его могло бы хватить на хороший магазин женской моды. Наряду со страстным стремлением покупать, она еще и вела, как и ее отец, разгульную до авантюризма сексуальную жизнь. Когда наш пациент был уже взрослым, он узнал, что в свое время его мать очень торопилась выйти за кого-нибудь замуж, так как была беременна от одного из своих поклонников, который не хотел на ней жениться. И еще ему говорили, что этот его биологический отец был польским аристократом и что впоследствии вместе со своей невестой он лишил себя жизни. Однако выяснить об отце что-либо достоверное пациенту так и не удалость. Смерть же его матери произошла, должно быть, вследствие преждевременного выхода ее из послеродового периода.
Пробанд рос как без матери, так и без отца, поскольку законный муж его матери после смерти жены переехал в другой город и посещал «сына» лишь время от времени. Постепенно полностью прекратились и эти отношения. Взяли себе его на воспитание бабушка и дедушка. Бабушка, тихая, скромная женщина, воспитывала внука с подчеркнутой педантичностью. Она умерла, когда ему было семь лет. С тех пор он жил уже в абсолютном одиночестве. Его дедушка был одержим желанием возместить утраченную дочь, которую он очень любил и в которой видел свою копию. И теперь он старался изваять такую же копию из внука, и это ему удалось во всем, вплоть до мельчайших деталей.
В школе пациент господствовал над приятелями как «принц или престолонаследник» (это его слова). Он привязывал их к себе подарками и приглашениями посетить кондитерскую и обращался с ними как тиран. Хотя вместе с матерью он и не жил, тем не менее в нем проявилось в возрасте полового созревания ее навязчивое желание покупать.
Рубашки из превосходного шелка, шелковые носовые платки – все это он покупал себе на предоставленный ему дедушкой торговый кредит.
Позже и шелковое нижнее белье, и костюмы дедушка заказывал внуку уже в Вене.
Начиная с 19 лет он делает карьеру коммерсанта в торговле колониальными (бакалейными) товарами, его коммерческие способности бурно развиваются, достигая небывалого уровня. Он говорил: «Я носил в своей голове глобус со всеми самыми точными данными по моей отрасли. Я был вундеркиндом». Коммивояжером бакалейных товаров прибывает он в столицу и сразу же приобретает известность в своей отрасли как успешный предприниматель. Вскоре он получает должность главного представителя одной из самых крупных иностранных фирм по импорту бакалейных товаров в Европу и очень скоро становится богатым. Однако эта стремительная карьера не пошла на пользу его характеру. Его тщеславие и самонадеянность, эгоизм и нарциссизм разрослись до небывалых размеров. Его всегда окружала толпа паразитов, аферистов, охотников до чужих денег, подозрительных на вид приближенных, заискивавших перед ним, которые эксплуатировали его и водили по ночным ресторанам. Таким образом, он превратился в завсегдатая баров и ресторанов. Он уже был не в состоянии жить без этих ночных ресторанов, так как только там он мог снова играть ту свою «роль принца», которую он играл в возрасте полового созревания в кондитерских перед школьными приятелями. Эти ночные рестораны обусловливали не только его пьянство, но и его сексуальные отклонения.
Свою сексуальную жизнь начал он в двенадцать лет с мальчиками. Затем в 16 лет он изнасиловал свою ровесницу, дочь портнихи. Вскоре после этого он стал главным посетителем борделя и первым бабником столицы, окунувшись в разврат с женщинами от заурядных легкодоступных простушек до знаменитых актрис, которые в большинстве своем были еще и лесбиянками. Он приводил их к себе по две. Его сексуальная потребность носила черты триолизма[19], причем он получал удовольствие, играя роль вуайериста, наблюдающего за лесбийским половым актом двух женщин, к которым некоторое время спустя он иногда подключался как мужчина. В большинстве случаев у него отсутствовала эрекция, а ему хотелось унизить женщину. До самой своей смерти он предавался таким гомосексуально окрашенным триолистическим половым сношениям, на которые тратил огромные суммы. В 37 лет он женился на одной учительнице музыки, брат которой опустился на самое дно развратного образа жизни.
Учительница была очень энергичной женой, предпринимавшей попытки удерживать мужа от ночных ресторанов, злоупотребления алкоголем и актрис, однако безуспешно. Когда жена родила ему сына, она бросила мужа, желая, чтобы ее сын вырос «приличным человеком». Позже они разошлись. В тот момент пациент впервые оказался в самом узком месте своего такого надменного, эйфоричного существования. Он тяжело переносил застой в делах и развод. Появились невротические симптомы: страх перед смертью, навязчивое желание наводить порядок и все очищать, тики при смущении, обиде или при страхе, что получит отказ. Он стал меланхоличным и впервые, в 39 лет, у него появилась мысль о самоубийстве. Когда же он из этой меланхолии выходил, еще сильнее возобновлялись его ночная жизнь и пьянки в гостиничных барах. Его финансовое положение снова резко улучшилось, он зарабатывал, по его словам, по 50 000 $ ежегодно, из которых тратил он около тридцати тысяч. Наряду с субретками, одной из основных его страстей было все то же фамильное стремление все покупать: но никогда он не ограничивался покупкой одного галстука, одного костюма, одной лишь пары обуви или нижнего белья, он всегда брал половину, а то и всю дюжину. И сразу все оплачивал. Кроме этого, его счет в магазине парфюмерно-галантерейных и аптекарских товаров ежемесячно возрастал на такую сумму, которую могла превзойти лишь примадонна. Дважды в день он менял свои рубашку и нижнее белье, ежедневно принимал ванны с пенными ароматизаторами, поскольку у него было желание пахнуть так же хорошо, как пахли его партнерши по сексу – актрисы. Он снимал аристократическую квартиру в старом дворце и велел обслуживать себя лакею.
Пациент, который мог каинитически безжалостно уничтожать своих деловых противников, по отношению же к своим оплачиваемым друзьям и той толпе льстецов, которые липли к нему, как грязь к сапогам, он хотел бы быть чрезмерно расточительным. Ибо лишь эти нахлебники давали ему иллюзорное чувство удовлетворения в стремлении быть всем и все иметь, иллюзию, что он владеет всеми и правит ими с могуществом короля. Его тщеславие и жажда власти не имели границ. Он платил за то, чтобы казаться значительнее того, кем он на самом деле был. В 48 лет у него случился тромбоз коронарных сосудов. Однако он не обратил особое внимание на это предупреждение и продолжил свою традиционную гипоманиакальнуя ночную жизнь с пьянками, вечеринками и триолизмом, пока резко не участились у него меланхолические фазы. Их поводом были в основном нарцисстическая обида на общество, плохие дела, кризис в мировой экономике и т. д. По моему глубокому убеждению, его меланхолия, так же как и его мания, имели все ту же эндогенную природу. Мысли о самоубийстве становились у него все глубже и приходили к нему все чаще. Он был не в состоянии понять необходимость отказа от идеи своего величия и иллюзий «феодальной» жизни или, по крайней мере, значительного их сокращения. Но едва лишь проходила меланхолическая фаза, как он снова пытался сосредоточить в своих руках огромное богатство, чтобы снова стать «королем» в своей отрасли, однако дела его не ладились.
В 1956 году его чувство заброшенности снова привело к мысли о смерти.
Он вынужден был залезать в долги, и, когда сроки его начинали прижимать, он предпринимал попытку самоубийства и всегда с помощью снотворных препаратов. 1957 год был для его дел катастрофическим.
Он должен был закрыть свое дело и продолжать работу уже в качестве служащего. Однако нарцисстическая обида не позволяла ему согласиться с этой службой. Все для него стало неинтересным, серым. Он курил по 50 сигарет ежедневно и больше нигде не показывался.
С 1953 по 1957 год мы имели возможность следить за его душевным состоянием с помощью теста Зонди. Согласно тесту, у него доминировали женственные Мольреакции (80 % Moll к 20 % Dur). Точно так же доминировал и принцип удовольствия по отношению к принципу реальности (7:3). С годами его стремление к саморазрушению возрастало все больше и больше. Стремление уйти через псевдологию фантастического содержания в ирреальный мир фантазий также усиливалось.
На основании исследования его побуждений пациент был отнесен к маникально-депрессивному классу побуждений. Тестологически установленное подтверждается гипоманиакально-одержимыми образами жизни как его дедушки и матери, так и его собственного существования.
Последний раз я видел пациента осенью 1957 года. Тогда он возвращался в свой родной город. Я писал его сыну, который в то время жил вместе с отцом, о том, что его жизнь подвержена опасности суицида, и то, что он нуждается в серьезном психиатрическом лечении. Через два месяца я получал сообщение о том, что он покончил с собой.