Глава 22. Лихорадочное возвращение

Лепестки, стебли, соцветья, былинки, пыльца, перемолотая цветочная труха… Гомеопатический бар Тильды распотрошен так, будто в нем банда пиратов разыскивала сокровище. Пока мы отсутствовали, ментор и Арчи успели пересмотреть, перенюхать и перепробовать все содержимое этого хранилища, которое Тильда собирала со страстью прирожденного коллекционера.

— Слушай — мы, по-моему, слишком рано вернулись, — толкает меня локтем под бок Вильгельм. — Предлагаю зависнуть в переходном слое еще минут на пять. Смотри, как у них увлекательная беседа идет!

Мы замираем в пустой невесомости за полшага до выхода в реальность. Удерживаться здесь в течение долгого времени непросто — это все равно что стоять на льду неподвижно в остро заточенных коньках без права пошевелиться. Но мы и не собираемся проводить здесь полдня — передохнем слегка и выйдем. Просто я вижу, что Вильгельму необходима небольшая передышка. Последствия употребления индикатора лжи уже сказываются на нем со всей жесткостью. Стала бы я применять настолько опасное вещество ради нескольких минут относительно мирного допроса? Наверное, нет. Но если речь идет о карнавалетах — наверное, да. Так что я сейчас не тороплю ментора и послушно балансирую на своих невидимых коньках по тонкой промежуточной прослойке между двумя пластами реальности.

Глаза у Арчи и Тильды красные-прекрасные, так и брызжут недосыпом. Но держатся об так непринужденно, как будто обоим прямо сейчас не угрожает смертельная опасность, как будто он не маются неизвестностью по поводу исхода нашей миссии, как будто дремлющий на диване не обожжен на треть поверхности своего тела, и как будто совершенно все равно, убьют ли его приятели его дядю или нет.

— Зачем ты переехала на Архипелаг?

— Не знаю до сих пор.

— Но ты самой себе как-то это объясняешь?

— Да. Сначала объясняла тем, что повторяла чужие расхожие фразы: "Тут духовность, тут истина, тут искренние улыбки. Тут снова чувствуешь, что живешь, а не существуешь". Это были не мои слова — но я их повторяла, потому что у меня в обойме не было никакого другого объяснения.

"У меня в обойме". Тильда сейчас говорит не на своем языке, а на нашем, задействуя лексикон киллеров. Мысленно она пытается быть с нами, пытается даже частично перевоплотиться в нас — что совершенно не удивительно, учитывая излучение карнавалета, который сидит сейчас рядом с ней и по-дружески упирается ей коленкой в коленку.

— Ты осознавала, что говорил неправду?

— Нет. Я не врала. Я была уверен: если у тебя нет своего мнения, правдой будет мнение чужое, если его придерживается большинство.

Повисает многозначительная пауза.

— А ты? — чуть понизив голос, спрашивает она. — Ты раньше повторял чужие слова, если своих не находилось?

— Нет, — качает головой Арчи. — Я всегда предпочитал подстраиваться под ситуацию — таков был мой руководящий принцип. Неважно, было у меня свое мнение или не было. Когда внешние неблагоприятные обстоятельства навязывают тебе свои правила игры — странно было бы не подстраиваться под них. Даже не то что странно, а разрушительно, самоубийственно. Мама меня с раннего детства учила: "Если тебя посетит непреодолимое желание высказать вслух свое честное, искреннее мнение по какому бы то ни было вопросу — озвучь его своему самому лучшему и лояльному собеседнику, то есть собственному отражению в зеркале. Встань напротив него, причешись, улыбнись ему — и озвучивай ему свое мнение хоть часами напролет. Отражение будет тебя слушать с величайшим удовольствием. Ты никогда не разозлишь его и не приешься ему — чего нельзя сказать о всех остальных страдальцах, которых ты будешь пытаться познакомить со своим индивидуальным и неповторимым мнением".

— Чудная все-таки у вас мораль, у карнавалетов, — смеется Тильда, помешивая серебряной ложечкой очередную порцию заварки. — Но, не стану спорить, в этом есть какая-то логика и гармония.

— Нелинейная логика Той Стороны, — ухмыляется в ответ Арчи. — Как говорит Кикко, линейными в этой жизни бывают только рельсы.

— Молодец, быстро учишься! — аплодирует ментор.

Вильгельма тем временем трясет, как от тока. Водопады пота льют с него на пол, оставляя следы, как от крупного дожда. Ментор стучит зубами и дышит так хрипло, что это больше похоже на храп. Обычно я стараюсь не дотрагиваться до людей без излишней необходимости — но сейчас хватаю его за оба запястья и пытаюсь поделиться с ним теплом относительно нормального человеческого состояния. Нет, мне не комфортно. После убийств мне никогда не бывает комфортно, равно как и не бывает жутко — бывает нечто в диапазоне от "умеренно плохо" до "никак". Но даже мое "умеренно плохо" — это рай и роскошь по сравнению с тем, что сейчас творится с Вильгельмом.

— Тильда, тебе когда-нибудь снятся комшары? — спрашивает Арчи, принюхиваясь к только что заваренному чаю. — Пожалуй, надо разъяснить поточнее, что именно я имею в виду. Большинство выходов на Ту Сторону в исполнении вас, обитателей Ритрита, классифицировались бы обычными людьми как кошмары. Но для вас это нормально, вы привыкли к таким снам и считаете их не более чем увлекательными приключениями. А есть ли какие-то такие сюжеты, которые нагоняют страх на тебя лично? Может, они и не покажутся кошмарными для других смотрителей снов — но ты от них просыпаешься в холодном поту?

— Конечно, есть! — Тильда на эмоциях расплескивает чай на столик. — В те ночи, когда меня посещают глубокие искренние кошмары, мне снится школа — те десять лет, которые я провела за партой.

Арчи прыскает и тоже расплескивает чай.

— Снится осень, начало нового учебного года. Расписание составлено тщательно и продуманно: самые сложные уроки поставлены первыми. На послеобеденное марево, когда мозги юных гимназистов уже плавятся от переутомления, вынесены культурология и рукоделие. Математику обычно ставят на первые часы, иногда сдвоенными классами. Уже страшно, правда?

— У меня мурашки ужаса бегут по коже от того, что культурологию приходится ждать так долго, — соглашается Арчи.

Тело Вильгельма, заслышав упоминание мурашек, тут же покрывается ими чуть ли не в три слоя. Я испуганно хлопаю глазами — но ментор сжимает челюсти и мотает головой. Ок, я ничего не говорю, ничего не делаю — просто стою рядом с ним в отрезке тонкого прозрачного "нигде".

Тильда тем временем продолжает:

— Начало занятий — восемь ноль-ноль. Моему разуму требуется еще как минимум три часа, чтобы проснуться. Лучше четыре. Для полной гарантии — пять.

— Это и естественно, — поддакивает Арчи. — Вам же здесь важнее по ночам быть в рабочем состоянии, а не днем. Так что это прекрасно, что ты сова, а не жаворонок. Идеальное попадание для твоей профессии.

— Я никакая не пернатая, я аллигатор, — бурчит Тильда. — По крайней мере, мне так кажется в последнее время. Слишком многих приходится…пожирать. Перемалывать челюстями. Уничтожать. Я не птичка — я мерзкое, жуткое пресмыкающееся, заточенное на то, чтобы убивать.

Арчи хохочет — а я впиваюсь глазами в лицо Вильгельма. До Тильды дошла волна наших эмоций, и благодаря карнавалентному катализатору она впитала ее, как губка.

— Если нам объясняют новую тему — да-да-да, полный вперед. Я могу записывать, как автомат, я могу кивать в такт, я могу притворяться, что усваиваю. Блестяще притворяться могу! Но раз в месяц — слишком часто! — нам дают контрольные работы. В восемь утра. Я распахиваю тетрадь — словно разрываю себе грудную клетку ровно вдоль меридиана, разделяющего ребра. Я зомби. Я не понимаю, что творю. На блеклых страницах моей тетради евклидова геометрия рассыпается в прах. Вместо нее на клетчатом листе восстают пространства, отрицающие все земные аксиомы: сумма углов треугольника меняется в зависимости от угла зрения, через две точки может пройти целый сноп попирающих друг друга прямых, а векторы мечутся по плоскостям, как стая перепуганных птиц.

Я слишком глубоко сплю. Я еще не воспринимаю норм и правил нашей действительности. Я не чую тот момент, когда соскальзываю с четкого, логичного решения задачи в сумасбродное потустороннее зазеркалье.

Арчи слушает, затаив дыхание. Первые опыты взаимодействия с Той Стороной еще до дебютного перехода на нее у каждого уникальны. Юный карнавалет впервые впитывает подробный и образ чужой рассказ о соприкосновении наяву с изнанкой бытия и ставит себя на место маленькой Тильды со всей силой своего гуттаперчевого воображения.