8

Запах полыни — вот что было отличительной чертой для Испании. Однажды он всю ночь проговорил с интербригадовцем, который прикрывал отход диверсионной группы, взорвавшей мост в тылу франкистов. «Камарадо Вилли», как звали здесь Коули, принес на встречу с интербригадовцем, который уцелел только чудом, который никак не мог уцелеть по всем законам жанра этой странной, но по-настоящему жестокой и серьезной войны, целый ящик вина «риоха альта». Коули выпил за ночь все вино практически в одиночку и совсем не опьянел чем привел интербригадовца, парня, говорившего по-английски так же плохо, как и по-испански, в настоящий восторг. Коули интересовало все — и чисто технические детали операции по подрыву моста, и то, что чувствовал интербригадовец, и то, что его окружало тогда. Хотя у интербригадовца просто не было возможности смотреть по сторонам и замечать что-либо, но он, вспомнив, сказал с некоторым даже удивлением, словно о чем-то необычном:

— Полынь сильно пахла.

Когда Коули прочел написанное им тому интербригадовцу, парень с внешностью то ли турка, то ли корсиканца радостно сказал:

— Очень похоже. Вы словно были там рядом со мной, камарадо.

Серая полынь росла и вокруг небольшого аэродрома под Уэской.

Зной и белые меловые холмы — вот еще что Коули считал характерным для этих мест. Самолет брал на борт только восьмерых пассажиров. Восьмым был он, Уильям Коули, с трудом упросивший генерала интербригадовцев, кажется, венгерского еврея, позволить ему лететь на передовую. Похоже, решающим аргументом явился тот факт, что известный американский писатель участвовал в мировой войне в качестве летчика, что он совершил больше десятка боевых вылетов.

Они взлетели, и Коули стал жадно пожирать взглядом выжженные солнцем серовато-белые холмы, горы с прилепившимися на их склонах ослепительно-белыми домишками, ленты рек, отливающие матовым серебром. Это тоже характерно для Испании, отметил он про себя, что реки не синеют на виде с самолета, как в Америке, и не сверкают струйками расплавленного металла, как в Африке, но отливают старинным серебром.

Самолет пробыл в воздухе уже более получаса, скоро пилот должен был повести его на посадку, когда все в салоне вдруг заволновались, заговорили, показывая на что-то друг другу в иллюминаторах. Резкий толчок швырнул Коули сначала в проход между сиденьями, а потом назад, и он больно ударился спиной о шпангоут фюзеляжа. Пол впереди салона резко ушел вниз — самолет, похоже, пикировал. Коули видел, как дернулся один из сидевших напротив него, как он свалился с сиденья, как по полу, потек из-под него — почти мгновенно — ручеек крови. В борту зияло несколько отверстий с рваными краями, в каждое из которых можно было запросто просунуть два пальца. Коули услышал, как затакал пулемет в хвосте самолета, но потом самолет еще раз сильно дернулся, и пулемет умолк. Следующий удар по фюзеляжу оторвал Коули от сиденья, хотя он пытался удержаться изо всех сил. Ослепительная вспышка перед глазами, будто внутри черепа разорвалась граната, и черная пустота.

Когда он очнулся, то увидел над собой белый потолок. Коули попытался пошевелиться, но почувствовал адскую боль в спине, мгновенно перехватившую дыхание и повергшую его на несколько секунд опять в небытие. Когда он снова обрел способность что-то видеть, то обнаружил склонившееся к нему лицо в роговых очках.

— Вам нельзя двигаться, — сказало лицо на довольно сносном английском, — у вас поврежден позвоночник.

— Что со мной было? — Коули не мог понять, зачем он здесь лежит и почему у него поврежден позвоночник. Потом он вспомнил.

— Вы в порядке, — сказало лицо в очках. — Теперь-то уж вы точно в порядке. Когда вы чуть окрепнете, я дам вам почитать ваши некрологи.