Если устроителям петербургских пассажей и приходили в голову идеи такого рода, они отнюдь не спешили додумывать таковые до конца. Важнее было получить прибыль и, разумеется, не отстать от парижской моды. Считается, что первым пассажем у нас стал так называемый Щукин двор, построенный в 1841–1842 годах на углу Садовой улицы и Чернышева переулка. Он представлял собой галерею, по обе стороны которой располагалось около полусотни лавок, где торговали живностью, дичью, фруктами и прочими съестными припасами. Поверху она была перекрыта стеклянной крышей. Следом за Щукиным двором было достаточно быстро построено еще несколько пассажей – вплоть до получившей самую широкую известность галереи между Невским проспектом и Итальянской, название которой по сей день пишется с заглавной буквы. Построенный архитектором Р.А.Желязевичем по заказу графа Эссен-Стенбок-Фермора в 1846–1848 годах, петербургский Пассаж был весьма представительным по масштабам любого европейского города. Длина его составляла около 180 метров – и все это пространство было перекрыто прозрачной крышей. Для посетителей были открыты два этажа. Кроме того, в подвальном помещении была оборудована дополнительная площадь для торговли продуктами, которые необходимо было хранить в холоде. Помимо того, под крышей Пассажа нашли себе место кофейни, рестораны и даже концертный зал, в котором впоследствии считали за честь выступать такие знаменитости, как Достоевский, Тургенев, Некрасов. Помимо того, на потребу фланирующей публики тут пели цыгане, выступали фокусники, размещал свою экспозицию владелец «кабинета восковых персон», а одно время размещался даже небольшой анатомический театр. «От майских ли красот природы убегали сюда петербургские жители, или, насладившись вдоволь этими красотами, спокойно приходили сюда любоваться прекрасным произведением художника, г-на академика Желязевича – мы не знаем, и важно для нас только то, что Пассаж открыт, что Пассаж прекрасен, что полюбила его петербургская публика», – писала пресса вскоре после открытия Пассажа на Невском, и эти слова выражали единодушное мнение жителей «невской столицы».

Сигнал к началу первой мировой войны был подан из Санкт-Петербурга. Предлагая вниманию читателя этот тезис, мы, разумеется, помним, что поводом к началу войны послужило убийство наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, проведенное сербскими террористами 28 июня 1914 года в Сараево. Вместе с тем, события разворачивались довольно неторопливо, и лишь с определенного момента приняли необратимый характер. Этот момент наступил, когда после долгих колебаний австрийцы предъявили сербскому правительству почти невыполнимый ультиматум. Сами они понимали, что после его предъявления предотвратить войну без нанесения существенного урона престижу какой-либо из сторон будет весьма затруднительно, а потому тянули время и слали своих эмиссаров в Берлин с просьбами о поддержке в случае вооруженного конфликта. К исходу третьей недели, когда дальше медлить стало уже неприлично, ультиматум решено было передать сербам, но тут снова вышла заминка. 20 июля 1914 года в Россию должен был прибыть с официальным визитом президент Франции Раймон Пуанкаре. Австрийцы поняли, что если ультиматум будет предъявлен во время визита, Россия и Франция смогут выработать совместную линию поведения, благо главы обоих государств будут в течение нескольких дней сидеть буквально бок о бок, а Петербург превратится в оперативный русско-французский штаб по разрешению конфликта в духе, нужном Антанте. Тогда в Вене решили повременить с ультиматумом вплоть до отъезда Пуанкаре. Большая европейская политика почти остановила свое поступательное движение на несколько дней, а бог войны остановил движение своей руки, готовой уже вынуть меч из ножен.

События визита с величайшей четкостью отпечатались в памяти очевидцев. Среди них был и посол Французской республики Морис Палеолог, вручивший свои верительные грамоты лишь за несколько месяцев до того. Французская эскадра должна была прибыть на кронштадтский рейд в полдень двадцатого июля. Соответственно, ранним утром французский посол покинул Санкт-Петербург на адмиралтейской яхте и отправился в Петергоф. День предстоял хлопотный, так что взгляд француза отметил почти машинально то впечатление, которое на него произвели невские «…зеленоватые, тяжелые, подернутые волнами воды, которые заставляют меня вспоминать о венецианских лагунах». В Петергофе посол пересел на царскую яхту и там уже ждал подхода французских кораблей. «Едва подан кофе, как дают сигналы о прибытии французской эскадры. Император заставляет меня подняться с ним на мостик. Зрелище величественное. В дрожащем серебристом свете на бирюзовых и изумрудных волнах „Франция“ медленно подвигается вперед, оставляя длинную струю за кормой, затем величественно останавливается. Грозный броненосец, который привозит главу французского правительства, красноречиво оправдывает свое название: это действительно Франция идет к России. Я чувствую, как бьется мое сердце. В продолжение нескольких минут рейд оглашается громким шумом: выстрелы из пушек эскадры и сухопутных батарей, ура судовых команд, марсельеза в ответ на русский гимн, восклицания тысяч зрителей, приплывших из Петербурга на яхтах и лодках и т. д.».

Дальнейший рассказ о пребывании французского президента в Санкт-Петербурге следует двум основным линиям. С одной стороны, это поражаюшая воображение роскошь царской столицы и ее пригородов – прежде всего Петергофа, сравнимого, по мнению французского посла, лишь с Версалем. С другой стороны, это почти невиданные почести, оказанные французскому президенту и его окружению, равно как подчеркнутые знаки внимания по отношению к главному союзнику России. Чего стоил смотр, устроенный 23 июля в Красном Селе. В нем приняло участие около шестидесяти тысяч российских войск, которые маршировали под французские военные мелодии – «Марш Самбры и Мезы» и «Лотарингский марш». Для правильной оценки этого выбора стоит принять во внимание, что первый из упомянутых маршей воспевал подвиги французских революционных армий, остановивших в 1792 году вторжение пруссаков и австрийцев на реке Мезе (Маасе) и ее притоке Самбре, а второй напоминал о провинции, уступленной пруссакам после несчастной войны 1870–1871 годов.

О немцах и об австрийцах вообще вспоминали часто и по самым разным поводам. Впрочем, общее мнение состояло в том, что Бог пронесет – и уж во всяком случае не оставит своей помощью такой благородный альянс, как союз Франции, Англии и России. Не вызывает сомнения, что визит Пуанкаре в Петербург составил одну из кульминационных сцен в парадной истории «Тройственного согласия». Поздним вечером того же дня, когда прошел памятный смотр войск в Красном Селе, президент распрощался с гостеприимными хозяевами, а эскадра французских кораблей во главе с броненосцем «Франция» взяла курс на Стокгольм. Скоро его пришлось изменить: едва дождавшись конца петербургских приемов, австрийский посланник в Белграде положил на стол министра иностранных дел Сербии свой страшный ультиматум, чреватый, как оба они понимали, тягчайшими бедствиями не только для этих двух стран, но и для всех европейских держав.

20 июля 1914 года, то есть на следующий день после объявления войны, в Зимнем дворце была устроена «военно-церковная» церемония в петровском вкусе. Французский посол участвовал в ней – более того, царь попросил его стать с ним бок о бок, слева от алтаря, затем, чтобы «засвидетельствовать публично уважение верной союзнице, Франции». Специально для торжественной церемонии в Зимний дворец был перенесен из Казанского собора чудотворный образ Казанской Божьей Матери, перед которым М.И.Кутузов молился в день своего отправления в действующую армию в 1812 году. Отстояв литургию, Николай II выступил вперед и заявил: «Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле.» Текст этой торжественной клятвы близко воспроизводил основное содержание тех памятных слов, которые Александр I произнес в 1812 году, узнав о нашествии Наполеона. Смысл церемонии 1914 года состоял, таким образом, в том, чтобы осенить православное воинство «духом Петербурга» – то есть тем духом, который привел нас к победе над Францией во времена императора Александра Благословенного. Ответом на клятву царя Николая Александровича было единодушное «ура». После завершения церемонии, царь вышел на балкон Зимнего дворца и увидел внизу толпы народа, заполнившие едва ли не все пространство Дворцовой площади. Люди стали на колени, кто-то запел гимн – и его поддержали сотни голосов. Глубоко растроганный народным воодушевлением, государь уверовал в то, что силы «петербургской империи» поистине безграничны, а победа, не менее яркая, чем сто лет назад, будет за нами. Расстаться с этой иллюзией царь не спешил. Периодически он объезжал святыни Санкт-Петербурга и молился там об успехе своих войск. Основываясь на записи в дневнике М.Палеолога от 3 сентября 1915 года, равно как на ряде других источников, можно установить, что к этом святыням царь Николай II относил Петропавловский собор с гробницей Александра I, Домик Петра Великого с нерукотворным образом Христа Спасителя, перед которым царь молился в день Полтавской баталии, и Казанский собор, построенный в честь иконы Казанской Божией Матери и ставший мемориалом Отечественной войны 1812 года. По мере того, как с фронтов стали доходить все более неприятные вести, царь помрачнел, а в облике его стало выделяться сходство с совсем иными персонажами российской истории – в первую очередь, с подававшим большие надежды, но плохо кончившим царем Павлом Петровичем.