Магистральная линия развития общего архитектурного текста Санкт-Петербурга во второй половине XVIII столетия определялась расцветом «елизаветинского барокко», уступившего в свою очередь место «екатерининскому классицизму». Разворачивая свои частные архитектурные тексты, петербургские зодчие следовали грамматике, уже разработанной архитекторами ведущих стран Западной Европы. Базовые ее правила были заданы обращением к ордерной системе образцовых зданий классической древности. При реконструкции таких правил, тон задавали прежде всего архитектуры Франции и Италии. Кроме того, сами условия строительства в Петербурге – нестесненность в пространстве и средствах, возможность осуществлять «умной выбор» из увражей любой европейской архитектурной школы – вообще говоря, не имели прямых аналогов на Западе. Вот почему, при поиске следов «немецкого акцента» в петербургском тексте времен императриц Елизаветы Петровны и Екатерины II, мы можем рассчитывать лишь на скромные результаты.

Наряду с этим, Австрия и Пруссия оставались ближайшими к нам из числа крупных европейских держав, а культурные контакты с ними были весьма оживленными. Как следствие, определенные параллели все-таки могут быть проведены. «Елизаветинское барокко» у нас было, по европейским меркам, явлением весьма запоздалым – и в этом качестве его следует сопоставить прежде всего с инерцией барочного мышления у архитекторов католической части Европы в целом, и южнонемецких земель в частности. Вена была в свое время и осталась по сей день своеобразным «заповедником барокко». Оглядка на опыт ее архитекторов была так же важна, скажем, для графа фон Растрелли при работе над Зимним дворцом, как союз с Австрией – для внешней политики Елизаветы Петровны (непривычная для глаза современного читателя, германизированная форма фамилии знаменитого петербургского архитектора иногда употреблялась им в официальных бумагах – затем, видимо, чтобы сановным немцам было понятнее).

Что же касалось зодчих екатерининского времени, то они вовсе не ставили под сомнение доминирующую роль грамматики классицизма. Вместе с тем, наличие центральной, организующей системы подразумевало вычленение зон некоторого «художественного беспорядка», дававших приятное отдохновение от строгостей классицизма. «Так, на рубеже 1760-1770-х годов в русской архитектуре складывается „внеклассическое“ стилистическое направление, объединившее западную – „готическую“ и восточную – „китайскую“, „турецкую“ линии», – отметила историк архитектурной мысли Н.А.Евсина. Первоисточником «готической» линии в европейской архитектуре нового времени было, как известно, творчество английских зодчих. «Восточная» же, в особенности, «китайская» линия обычно возводится к архитектурной практике Франции. Никак не оспаривая общей верности таких положений, нужно заметить, что немецкие зодчие работали в обоих стилях с большим удовольствием и эффектом.

Довольно ранние, а именно, возведенные в первой половине XVIII века, примеры «шинуазри» представляли Японский дворец в Дрездене, ансамбль дворцовых помещений в Пильнице на Эльбе, и ряд других зданий. В них-то и нужно видеть непосредственные прообразцы проектов Китайского дворца в Ораниенбауме или Китайской деревни в Царском Селе, построенных для Екатерины II, которая была хорошо знакома с новейшими веяниями в немецком зодчестве. Что же касалось готики, то ее латентное присутствие в строительной практике, равно как пространственном мышлении немецких зодчих, по сути дела, никогда и не прекращалось. В екатерининские времена Петербург и его пригороды были украшены весьма импозантными постройками в неоготическом вкусе. Мы говорим прежде всего о работах архитектора Юрия Матвеевича Фельтена, среди которых выделяются церковь Иоанна Предтечи на Каменном острове, Чесменский дворцовый комплекс на южной окраине города, а также «Башня-руина» в царскосельском Екатерининском парке.

Нет никакого сомнения, что подражание английским образцам наложило свой отпечаток на эти постройки. Вместе с тем, нельзя не учитывать и того факта, что в юности Фельтену довелось провести несколько лет в Германии, внимательно осмотреть Берлин, Штутгарт, Тюбинген и целый ряд других городов, сохранивших весьма значительные массивы средневековой, готической в массе своей, застройки. Сам зодчий относил себя, как известно, к «немецкой нации» (так он писал сам в одной из официальных бумаг, сохранившихся в петербургских архивах), так что интерес к традиционной архитектуре родины своих предков был для него вполне естествен. Заметим также и то, что Фельтен был прибалтийским помещиком. Его имение находилось в Ревельском уезде, в окрестностях города Везенберг (теперь это – окрестности Таллина и, соответственно, Раквере). Между тем, готическая архитектура была в его время достаточно широко представлена в облике старых эстляндских городов, в значительной мере сохранилась она и по сей день, особенно в Таллине. Таким образом, воспоминания о старогерманской готике могли быть подкреплены в воображении Фельтена более поздними, остзейскими впечатлениями – с тем, чтобы отразиться в его петербургской неоготике.

Геополитическая обстановка на западных границах России к концу царствования Екатерины Великой представлялась в общих чертах установившейся. В 1795 году был проведен третий раздел Польши. Брест стал приграничным городом, к северу от которого, вплоть до Балтийского побережья, проходила граница с Пруссией. На юг простирался австрийский рубеж; еще южнее, на уровне северной Молдавии, начиналась турецкая граница. Восток Европы занимала, таким образом, громада самодержавной России, граничившей с двумя крупнейшими германскими государствами, которые твердо стояли на страже феодально-абсолютистских порядков. Ощущение внутреннего родства, издавна объединявшее правящие слои всех трех государств, лишь укрепилось после воцарения в России Александра I.

Через несколько лет после коронации, императору Александру Павловичу довелось ужинать в Потсдаме, у прусского короля Фридриха Вильгельма III. Поздно вечером, у обоих возникла идея спуститься в склеп, где покоились останки Фридриха Великого, приложиться к надгробной плите и поклясться в вечной приязни. Так и было сделано. Этот союз двух сердец имел многообразные последствия для России, в том числе и династические. Дочь прусского короля была выдана замуж за брата русского царя – будущего императора Николая I – и осталась в российской истории под именем императрицы Александры Феодоровны (настоящее ее имя было Шарлотта). Как следствие, ее сын, взошедший на русский престол под именем Александра II, имел право считать себя в той же мере россиянином, в какой и пруссаком. Может быть, воспоминание о подписанном в 1807 году его дедушкой, Фридрихом Вильгельмом III, знаменитом «Октябрьском эдикте», предоставившем личную свободу прусским земледельцам, укрепило его в мысли пойти на аналогичный шаг в отношении русских крестьян в 1861 году. Своеобразный мемориал этого прусского короля со временем нашел себе место в интерьере петербургской «Петрикирхе». Слева от алтаря, над импозантными фигурами ангелов и гербом с королевской короной, была укреплена памятная доска с надписью по-латыни «Fridericus Wilhelmus III. Rex Borussiae» и годами жизни. Отношения душевной приязни объединяли петербургский двор и с венским.

Молния французской революции, ударившая, по выражению Ф.Энгельса, в политический хаос, который представляла собой Германия, разметала весь этот установившийся, почти уютный порядок, казавшийся особенно неколебимым на востоке Европы. Очерчивая самым схематичным образом ход событий, мы можем говорить о начальном этапе (1792–1812), совершенно катастрофическом для антифранцузских коалиций, и об этапе заключительном (1812–1813), знаменовавшем их полную победу. На первом этапе, австрийские и прусские войска понесли тяжелые поражения. После сражений при Иене и Ауэрштедте (1806), Пруссия как политическое образование практически прекратила существование. В следующем, 1807 году, во время переговоров с русским царем, предшествовавших заключению Тильзитского мира, Наполеон даже предлагал Александру I провести раздел прусских владений – на манер того, как то раньше было проделано с Польшей. Что же касалось Франца II, то после ряда поражений, под давлением дипломатии Наполеона, в августе 1806 года, он был вынужден официально признать распад Священной Римской империи германской нации, и отказаться от титула ее императора (став, соответственно, просто «императором Австрии Францем I»). Так, под гром пушек и стоны раненых, ушла в небытие старейшая империя Европы. Ей не нашлось места рядом с воздвигавшейся Наполеоном новой империи, претендовавшей в числе прочего и на преемственность по отношению к «римскому наследству».