Однако мы составили бы себе об этой царевне далеко не верное представление, если бы видели в ней только умную, образованную, хорошо воспитанную женщину. Она слишком хорошо сознавала, чем она была как по рождению, так и по умственному превосходству, чтобы не быть крайне честолюбивой. И ей было также от кого унаследовать честолюбие. Ее бабушка Анна Далассина, силой своей упорной энергии возведшая свою семью на престол, им-{244}ператор Алексей, отец ее, такой ловкий, такой хитрый, такой настойчивый, ее мать Ирина, со своей мужественной душой, интриганка и смелая женщина в одно и то же время, - все это были люди крайне честолюбивые; и Анна слишком глубоко их всех почитала, чтобы не следовать слепо их урокам. Кроме того, очень гордая тем, что родилась в Порфире, очень гордая тем, что была старшей между детьми Алексея и Ирины, очень гордая императорским титулом, каким ее пожаловали еще в колыбели, она не знала ничего выше своего исключительного достоинства порфирородной. Она непомерно гордилась своим происхождением, своим родом и своей страной. В ее глазах Византия была всегда владычицей мира, все остальные народы - ее смиренными и покорными вассалами, а трон византийский - самым прекрасным троном вселенной. Надо видеть, с каким пренебрежением эта византийская царевна говорит о крестоносцах, об этих варварах, извиняясь, что ей приходится заносить в историю их грубые имена, равно оскорбленная и в своем писательском самолюбии сознанием, что ритм ее фразы нарушен этими чужеземными словами, и в своей императорской гордости, что должна терять время, занимаясь людьми ей противными и скучными. Анна Комнина была царица до мозга костей, и придворная среда, в которой протекала ее жизнь, могла только усилить это ее природное свойство. И в ее душе, своевольной, властной и честолюбивой, сознание своего высокого достоинства и положения должно было вызвать страшные извращения.

А между тем это не была душа черствая. У этой ученой и честолюбивой женщины можно подметить некоторую чувствительность, даже некоторую сентиментальность, которая порой забавна или трогательна. Я разумею тут не только ее очень сильную привязанность к родным. Она сама упоминает в довольно забавном тоне по поводу чуда, каким было отмечено ее рожденье, что она с пеленок была послушным, покорным ребенком. В другом месте она заявляет, что для столь любимых ею родителей она, не задумавшись, подверглась самым большим неприятностям, самым серьезным опасностям, "рискуя ради них своим положением, своим состоянием, самою жизнью", и что ее исключительная привязанность к своему отцу стала для нее источником многих несчастий. Все это семейные чувства, бесконечно почтенные, но которые, как мы это увидим, Анна Комнина не сочла полезным распространить на всех своих близких. Но в этом сердце находили место еще другого рода привязанности; подобно Арсиное Мольера, эта жеманница, эта скромница, эта педантка испытывала и более глубокие чувства. Она сама нам рассказывает, как в 1106 году - она тогда уже была несколько лет замужем - однажды стояла она со своими {245} сестрами у окна во дворце, когда проходило шествие, ведшее на казнь одного заговорщика, Михаила Анему. При виде этого красивого воина, такого обольстительного и такого несчастного, она почувствовала себя до того растроганной, что не хотела отстать от императора, своего отца, пока не добилась у него помилования осужденного; и с такой страстностью предалась она этой безумной затее, что осмелилась, всегда так строго относившаяся к этикету и ко всяким приличиям, потревожить Алексея, когда тот молился у святого алтаря. Десять лет перед тем, еще молоденькой девушкой - ей было тогда четырнадцать лет, - она испытала другое волнение того же рода, но более глубокое. Это случилось, когда в 1097 году прибыл морем в Византию один из вождей первого крестового похода, блестящий Боэмунд, князь Тарентский. Надо прочесть в Алексиаде, с какой восторженностью описывает Анна Комнина этого рыжего гиганта с тонкой талией, с широкими плечами, с белой кожей, с блестящими голубыми глазами, с громким и жутким смехом, этого героя, страшного и обольстительного в одно и то же время, такого совершенного физически, что казался созданным по "канону" Поликлета, и в моральном отношении такого ловкого, такого податливого, такого красноречивого. "Не было во всей Римской империи человека, - пишет она, - ни грека, ни варвара, равного ему. Он, казалось, носил в себе мужество и нежность, и одному императору, отцу моему, уступал он в красноречии и других дарованиях, какими осыпала его природа". Так говорила о западном варваре эта византийская принцесса спустя сорок лет после того, как Боэмунд в первый раз во всем своем блеске предстал перед нею; во всей Алексиаде, за исключением царя Алексея, нет другого человека, которого она описывала бы в таких лестных выражениях.

Но следует тотчас прибавить, что, если Анна Комнина засматривалась на красивых мужчин и любила их, это не выходило за границы благопристойности, как полагается целомудренной и честной женщине, каковой она была. Несомненно, однако, что в глубине ее души таился запас нежности, только и ждавший случая, чтобы проявиться. Она всю жизнь оплакивала жениха своего детства, преждевременно умершего Константина, смерть которого, к слову сказать и как это сейчас будет показано, нанесла такой жестокий удар честолюбивым замыслам Анны Комнины. Позднее, когда в 1097 году ее выдали замуж за такого важного человека, каким был Никифор Вриенний, она со своей нежной и чувствительной душой быстро сумела обратить этот чисто политический брак в брак по любви. Надо, впрочем, признать, что это был как раз подходящий для нее муж. Подобно ей, Вриенний был образован; по-{246}добно ей, любил литературу: "он прочел все книги, был сведущ во всех науках"; наконец, подобно ей, он любил писать, и писал хорошо. Кроме того, он был царственно красив и изящен, "с почти божественной осанкой", великолепный воин, искусный дипломат, красноречивый оратор. Анна Комнина обожала "своего кесаря" и никогда не могла утешиться в его утрате. Когда в 1136 году Вриенний возвратился в Константинополь очень серьезно больным, она ухаживала за ним с удивительной преданностью; когда вскоре затем он умер, она благоговейно и заботливо, точно приняла завещанное им наследство, продолжала его труд - писание истории,- которого он, ослабев от болезни, не мог докончить; и так как она с годами стала чувствительной и плаксивой, то всякий раз как ей под перо попадалось имя этого обожаемого и утраченного мужа, она проливала обильные слезы. Смерть Вриенния, если верить ей, была великим несчастьем ее жизни, вечно открытой раной, постепенно приведшей ее к могиле. На самом деле, верно то, что пока муж ее был жив, честолюбивая царица пускала в ход все, чтобы заставлять его добиваться, а с ним вместе добиваться и самой, наивысших почестей, и, потеряв его, она потеряла последнюю остававшуюся для нее возможность взять свое от судьбы. Но если, с одной стороны, острота ее сожалений происходила от горечи разочарований, с другой стороны, слезы ее были искренни. Эта царица, очевидно, взрастила в душе своей маленький цветок сентиментальной нежности. Она сохранила его в целости и среди засушающей политики. И это не безразличная черта ее нравственного облика, что такая ученая и честолюбивая женщина, как она, была также женщиной честной и сильно любила своего мужа.

Если мы попробуем собрать разрозненные подробности, известные нам о ней, и вообразить ее такой, какой она была на самом деле, эта византийская царевна представится нам в следующем облике. Физически она походила на своего отца Алексея и, наверно, как он, была среднего роста, жгучая брюнетка, с прекрасными живыми глазами, сверкавшими геройством. Нравственно она была чрезвычайно умна и гордилась своим умственным превосходством; она была замечательно образованна, любила книги, ученых, питала склонность ко всему, относившемуся к умственной стороне жизни, и когда попробовала писать, то выказала при этом несомненный талант. Но преобладающее значение в ее судьбе имела ее честолюбивая, своевольная душа, ее душа порфирородной, высокомерная, гордая своим происхождением и жаждавшая верховной власти. У нее была, как она сама выразилась, "алмазная душа", способная противостоять всяким неудачам, не дававшая себя сломить, в то же время не способная отказаться от раз составленного {247} плана, от раз взлелеянной мечты. С раннего детства привыкшая действовать, она отнюдь не была воспитана как пустая барышня, в роскоши и праздности, - энергичная, настойчивая, смелая, она никогда не отступала перед препятствием, когда хотела достичь намеченной цели, и порой ей случалось забывать среди дел внушения сердца, нежность которого она так любит выставлять. Помимо всего этого она была женщина честная, любящая и хорошая жена; но в особенности, рожденная в Порфире, императрица с колыбели, она была во всем и всегда царицей. Честолюбие заполняло половину ее жизни; в остальном утешительницей ее была литература, хотя далеко не вполне, ибо разочарования и озлобленность сделали ее глубоко несчастной. Но именно то, что Анна Комнина, жившая в этой столь сложной Византии, была в одно и то же время женщиной-политиком и женщиной-писательницей, и придает ее облику столько оригинальности и интереса.