Чародей встал и, миновав стопки разноцветных корешков, взметнув порывистым движением пыль с балясин перил и резных шкафов, с величавой степенностью проследовал на балкон библиотеки, точно и правда отпускал на волю некое безмерно дорогое сердцу создание. С прощальным успокоением он глядел в смутное темно-кобальтовое небо и вдохновенно негромко говорил с пустотой:

— София, пожалуйста, будь счастлива! Там, у себя на Земле. Даже если ты не рядом, даже если я больше никогда тебя не увижу, встреча с тобой наполнила мою жизнь смыслом. Я как будто прозрел, хотя мне потребовалось время. Мне потребовалось пройти через смерть. Видимо, иначе мы не умеем. Без тебя и смерть бы не принесла ответов, ты точно разбудила меня, мое каменное сердце. И оно снова чувствует, надеется, жаждет сделать даже этот умирающий мир лучше, спасти его… Для кого я все это говорю? Ты ведь не слышишь, не помнишь меня. Но это даже к лучшему. Да, я рад хотя бы надеяться, что ты сейчас счастлива. Я верю в это.

Сумеречный подавленно застыл среди книг, точно слившись с ними. Он пророс деревом между страниц, затесался под разными именами в летописи сотен миров, где-то показывая свои истинное лицо, где-то сливаясь с толпой. Он нес знания и разрушения, но ему самому катастрофически не хватало созидающей свободы выбора. Впрочем, порой будущее переписывается причудливым узором. Ныне перед мысленным взором Стража мелькнула предельно отчетливая картина, поразившая непривычной надеждой. Эльф встрепенулся и кинулся к Раджеду, словно его последние слова, эта горькая исповедь, открыла возможность что-то менять, помогать! Так или иначе, Сумеречный уже бы не выдержал извечного бездействия.

— Радж! Я помогу тебе с порталом, — звучно потревожил покой сотен томов зычный молодцеватый возглас.

— А как же твое невмешательство? — обернулся Раджед, длинные пальцы вздрогнули, точно силясь схватиться за спасительную нить.

— Мы и так неслабо раскачали Эйлис. Не обещаю, что сделаю много и хоть сколько-нибудь полезное. Но все же…

Эльф пожимал плечами и обезоруживающе улыбался. Со всех ног он бросился к порталу.

— Ты? Ты починил его? — полубезумно выпалил Раджед, однако Эльф виновато остановился, вжимая голову в плечи и вновь накидывая капюшон черной толстовки.

— Не совсем. Вернул на круги своя. Смог создать зеркало для наблюдения за миром.

— Понятно… — помрачнел, вновь впадая почти в апатию Раджед, однако приободрился: — Хотя бы так! Я смогу убедиться, что с ней все хорошо.

Оба четко помнили, что в прошлый раз зеркало намеренно не показывало Софью, но Раджед приблизился к наблюдательному стеклу. Вновь его вел теплый весенний ветер Земли, шелест незнакомых берез и гомон птиц. Он предельно сосредоточился, рисуя аккуратными штрихами в воображении мельчайшие детали комнаты Софьи, ее родную улицу — то место, куда он уже и не мечтал попасть. И тогда сломался барьер, наложенный Сумеречным: Раджед снова увидел ее! Ее! Его Софию! Она предстала в простом домашнем платье в своей комнате.

— София! София… — тихо позвал Раджед с невыразимой тоской. Девушка подошла к зеркалу и смотрела. Чародей похолодел, дотрагиваясь до по-прежнему непроницаемого стекла. Пальцы скользнули по поверхности, твердость материала напоминала о запрете. Софья ведь просила закрыть портал. Значит, не Раджеду его отворять. Кажется, он и сам это вскоре осознал. Достаточно и того, что он все-таки узрел ее.

— София! Ты видишь меня или только свое отражение? София! Софья! Скажи что-нибудь! Софья!

Но она делала вид, что ничего не видит. Только лицо ее было грустным. Со странным беспокойством рассматривала она свое отражение и, казалось, улавливала некие образы из-за другой стороны зеркала. Раджед терялся в догадках, вцепившись в раму, громко крича, словно намеревался дозваться просто так — без помощи портала — через сотни световых лет:

— Софья! Ты видишь… Ты… Нет… — голос померк, льор лишь прислонился лбом к стеклу, покорно признавая: — Будь по-твоему. Я не заслужил того, чтобы ты меня видела, слышала или хотя бы помнила. Своей самодовольной опрометчивостью я стер себя из твоей жизни еще до того, как мы успели узнать друг друга. Еще до того, как я понял, что без тебя… это не жизнь. Все эти тусклые семь лет умирающего мира… Эйлис… Мы погубили Эйлис… и я еще требовал любви. Софья… Как жаль, что ты не слышишь. Софья… Мы приносим только разрушения. Не видь меня, не помни. Только будь счастлива. Без меня.

Он трогал зеркало, пытался прорваться, но понял, что только разрушит последнюю ниточку, вскоре просто исступленно гладил холодную поверхность. Миг блаженства, невероятной пульсации души, способной, казалось, перевернуть единым порывом любые законы и древние запреты — и вот все обрушилось прахом, однако же не совсем. На смену пылким страстям пришло немыслимое для гордецов-льоров смирение. Любовь жила, казалось, пронзала пиками сердце. Но с каждым ударом лишь сильнее и сладостнее раскрывался блаженный внутренний свет. Слезами души смывалась с нее копоть. А что же Софья?

Девушка порывисто отвернулась, но унеслась в другую комнату. Эльф видел, как она плакала. Раджед тут же нервно выпрямился, всматриваясь в обстановку комнаты, размышляя: «Она видела? Слышала? Я не слышал ее… А это что?»

В комнате обнаружились рисунки Эйлиса, надписи всех воспоминаний с какими-то стрелками. Ветер, проникший в приоткрытое окно, терзал альбом на столе, перелистывая страницы. И через смену графических образов прорезались некие схемы, уже недетские расчеты и предположения. Раджед в ступоре уставился на них, а через миг вновь вернулся нахальный чародей, с которым Сумеречный общался предыдущие четыреста лет:

— Так она ничего не забыла! Эльф!

Раджед с ревом дикого зверя обрушился на друга, который лишь смущенно щелкнул зубами, пробормотав пристыжено:

— Не забыла. Все это время она сопоставляла факты, она не могла забыть, что где-то умирает мир.

Раджед скоро смирил свой поднимавшийся гнев. По странному новому обыкновению он практически разучился обвинять Сумеречного, замечая во всей его лжи необходимый замысел. Каждое знание в свой час, иначе не выйдет назначенного. Что ж, может, иногда незаслуженное доверие, как строго судил о себе Эльф, поразившийся спокойному и рассудительному, хоть и вновь печальному заключению Раджеда:

— И что же… она считает, что способна пробудить Эйлис? Льорам не удалось.

— Кто знает.

Но все лицо льора подернулось взбудораженностью, руки его вновь подрагивали, но на смену отчаянию пришла новая лавина неразборчивых противоречивых чувств. Раджед схватил друга за плечи, энергично потряс, сбивчиво повторяя:

— Значит, она помнит. Помнит… Эльф! Почему ты вечно обманываешь?

— Иногда это необходимо, чтобы вы осознали нечто важное, — завел свою мантру Сумеречный, отворачиваясь. Раджед же находился на том пике эмоций, когда желание осыпать всевозможными дарами и со всей силы ударить в челюсть уравниваются на чашах весов. Оттого Эльф ожидал скорее второй вариант, особенно, когда друг вновь нахмурил изогнутые черные брови, протянув с мнимым спокойствием:

— Так ты знал, где она все это время?

— Конечно, я же все знаю.

— Почему? Почему хотя бы увидеть ее не позволял?

Раджед вновь встряхнул друга за плечи, сбивая с него капюшон, словно открывая забрало рыцарского шлема.

— Я изначально не одобрял твою затею с похищением. Считай, что это урок тебе от меня, — перешел в вынужденное словесное наступление Сумеречный.

Раджед негодующе всплеснул руками, вновь возвращая свой привычный нагловатый образ:

— Урок! Нашелся учитель! — он горько простонал: — Я чуть не умер в этой проклятой башне от бессильной тоски, как брошенный зверь на привязи. Впрочем, если даже она не забыла… она не захочет уже вернуться ко мне.

И вновь его нежданно сковало смирение и, к большому сожалению, опустошенность. Он медленно опустился на трон, издалека созерцая бесконечно далекую комнату Софии. Вскоре стекло пошло помехами и образ растворился. Больше девушка не появлялась в поле видимости, а портал застыл, точно никогда и не оживая. Раджед закрыл лицо руками, однако не заплакал. Слезы никогда не сопровождали его, лишь в минуты их общих тяжелых ненастий преследовал неудавшегося стража печальный вопросительный взор янтарных глаз.