— Тогда поступай так, как велит сердце. Я еще вернусь, когда ты примешь окончательное решение, еще раз спрошу тебя, — посоветовал Сумеречный и торопливо попрощался, растворяясь в воздухе, сливаясь с лохматыми клубами неверного весеннего снегопада.

— Сердце-то… Хорошо. Значит, сердце, — прошептала Софья. Страж развеял последние сомнения, спали пелены кривотолков и предубеждений.

А большего не требовалось. Сердце уже давно ушло в Эйлис, белой голубицей кружило вокруг Раджеда, оберегало его от подлых врагов и иных напастей. Сердце уже семь лет слышало каждый возглас ее несчастного янтарного льора. Каждую мысль, что была обращена к ней. Едва ли нашелся бы человек во всем мире, которого она знала бы лучше. А жизнь и смерть… Не так уж тяжело выбирать. Любовь и смерть — вот то, что обретается на самом деле, вот то, что воздвигает жизнь. Все ответы находились по ту сторону зеркала.

***

С тех пор прошло две недели на уговоры родителей. Каким-то непостижимым образом удалось доказать им, что она действительно отправляется повидать старого друга. О жемчуге она ничего не говорила, опасаясь невольно солгать. Мысли и стремления сливались воедино, заставляя действовать по наитию, по наущению неуловимого голоса.

Эйлис! Эйлис все еще звал, она отчетливо слышала песню сотен самоцветов. И многие из них томились под могильными плитами давно умерших льоров, некоторые кричали в рабстве у вора-Нармо, какие-то изнывали под собственной тяжестью в сундуках.

«Освободи нас! Мы не для того созданы!» — впервые донеслись пугающе отчетливые слова. И тогда вновь хлестнул плетью метели страх: она перешла на новый уровень истонченного восприятия оголенных нервов. Ныне чужая боль приобретала катастрофически понятные формы, достигала в полной мере разума, просила изменений. Она даже слышала голос заточенной в каменной статуе девушки, о которой пару раз упоминал Раджед.

«Олугд, я так люблю тебя! Олугд, где ты? Здесь так темно! Почему ты меня не слышишь? Когда же закончится этот кошмар? Олугд, где ты? Что со всеми нами?» — скиталась во тьме чья-то потерянная душа. Эйлис видел во сне ужасы.

И этот неверный затянувшийся сон ввергал в трепет. Как же много горестей вытерпел этот мир! И Сумеречный утверждал, что их реально прекратить. Но как? Вопросы и ответы сливались всепоглощающим стремлением в янтарную башню. Только там нашлись бы все ответы, только там, казалось, возможно отвратить смерть, прекратить ее нескончаемое шествие.

«Пожалуйста, спаси меня от этой боли! Заслони от ветра! Пожалуйста, Раджед!» — вздыхала нерешительная девочка ночами, загнанная в дальний угол сознания непоколебимой решительностью с лучами зари.

И так минули две недели, под удивленные возгласы изо дня в день:

— Ну, куда ты поедешь?

— Ты же его не знаешь! Переписка не в счет!

— Я его знаю семь лет.

И то ли Сумеречный все же постарался, то ли что-то переменилось в ней самой, но родители отступили под натиском совершенно безмятежного спокойствия дочери. Ни угрозы, ни предостережения, ни наставления уже не действовали на нее. К счастью, все верили в ее благоразумие. А выбор взрослый человек делает сам. Слишком долго она боялась, слишком долго пряталась в своей скорлупе. И вот перед ней встал выбор, странные слова Сумеречного, его обещание вернуться, если она не пожелает умирать. Но все эти голоса каменных статуй Эйлиса — живых людей — просили спасения. И если на Земле не удалось бы предотвратить ничьих страданий, то где-то там, по ту сторону портала, целый мир безмолвно подсказывал, что где-то существует ключ к его исцелению. Ценой ли жизни? Или все же нет? При мысли о своем решении по спине катился холодный пот, тело пронизывал нестерпимый озноб, который уже две недели мешал заснуть. Конечно, страж обещал вернуться, если она ошибалась. Но в поисках правды требовал смелости. А сердце… просило любви. Это чувство томительно затопило сознание, словно встав единственным заслоном пред хаосом исчезновения и окаменения.

— Только будь осторожна! Пожалуйста, солнышко! — вдруг сказала к концу второй недели мама, неожиданно расплакавшись, как будто почувствовала вещим сердцем, что не все сводится к странной прихоти и первой настоящей влюбленности.

Только тогда Софья вздрогнула, внезапно ее пронзила невыносимая боль осознания: она ведь не вернется. Она отказала Стражу, не позволила стереть себе память, а значит, выбора уже не оставалось. Это конец?

— Я позвоню, все будет хорошо, — лепетала она, надеясь в скором времени успокоить родителей. И саму себя. Она шла на заклание? Ради чужого мира? Нет, она возвращалась к человеку, который уже три раза спас ей жизнь, рискуя собой. Это дорого стоило, не каждый бы сумел, не каждый бы, рассыпаясь в сладких комплиментах в радости, без раздумий кинулся бы навстречу опасности в горе.

«Будь счастлива даже не со мной», — все прокручивались в голове его слова, а гулкие шаги рока обостряли восприятие, кидали вперед. Слишком мало времени для сомнений! Она и так семь лет прислушивалась к нему, оценивала и окончательно простила, когда он пожертвовал собой, разбив зеркало.

«Неужели после меня никого не останется? Неужели я рождена, только чтобы вылечить далекий мир? Неужели все только так и устроено? Кто-то губит миры, а кто-то жертвует собой для их спасения? Но ведь я не спаситель, я не сильная и не избранная», — судорожно всколыхнулись потаенные страхи, точно стайка испуганных птиц, крошечных разноцветных пичуг, что скрываются до времени, пока в небесах парят горделивые лебеди. Но отчего-то именно они разожгли тот огонь, что старательно скрывался под маской смирения пред неизбежностью.

Нет! Она возвращалась в Эйлис, не только ради мира. Она… возвращалась к Раджеду. Только этого по-настоящему хотело ее сердце! Не умереть. Нет-нет! О, как бы она желала жить! Вместе с ним, словно два обычных человека, словно нет никаких взывающих к ней больных самоцветов, заточенных в самих себе, словно не шепчет тоскливую песню жемчуг, словно не плачет в прощальных объятьях мама…

Но случаются ли чудеса в этой огромной Вселенной? Или все так и катится с начала времен по предустановленным жестким законам?

Все выстроилось слишком точно и непроизвольно. Сами собой исчезли в маленькой сумке ненастоящие билеты, сама по себе потеплела жемчужина, когда Софья осталась в одиночестве. Лишь Страж оградил ее от людских глаз, ведь больше никому не следовало взваливать на себя такое бремя.

Софья не подходила к зеркалу, лишь в полусне, близком к трансу, поднесла руку к оконному стеклу балкона, не вспоминая о своей прошлой неудаче. Странным образом оно обратилось в зеркало, ведущее через миры. Она шагнула через порог. В другой мир.

***

«Семь лет прошло, София! Семь лет я один в этой башне… Но что же… Уже навсегда», — в который раз вздыхал Раджед. В последнее время одиночество сделалось невыносимым, хоть он и отпустил любовь всей своей жизни. И правильно — не представать же перед ней изнанкой умирающего мира. Знать бы, что с ней все в порядке. Один раз она уже потеряла сознание, когда попыталась пробиться сквозь портал. Сумеречный утверждал, что с ней все в порядке. Но все ли? С тех пор портал вновь погас, исчезла четкая картинка желанной улицы. Лучше бы София все забыла, чтобы не мучилась таким же бесполезным ожиданием. Раджед скрашивал его игрой на альте, совершенствованием заклинаний, изучением томов — все, как обычно. Бессмысленно.

Нармо пару раз атаковал башню, пытался добраться до сокровищницы, но у него не получилось пробить защиту льората. Отныне они с Сарнибу и Инаи наладили общую сеть укреплений, протянувшуюся через море. В Эйлисе же наставали арктические холода. Пронизывающие воздушные потоки ударялись о голые камни, выбивали из них мелкую крошку, разносили тусклую серую пыль, которая навязчиво набивалась в легкие при каждом визите за пределы башни. А целью стало вновь «кладбище великанов».

Раджед часами сидел напротив Огиры, то ли стремился вымолить прощение, то ли примерялся, каково придется в скором времени ему самому. Поиски души мира с каждым днем казались все большей сказкой. Они все что-то упустили, уже безвозвратно.