Эйлис замышлялся как мир, где сила самоцветов облегчала бы жизнь всем. Не в таких бессмысленно огромных масштабах, как в правление льоров, однако в достаточных для достойного существования и развитии сообразно способностям каждого.

Для Софьи механизм возникновения льоратов не показался чем-то совершенно новым, он вполне соответствовал развитию и ее мира.

«А что если Земля тоже однажды окаменеет? Когда ее поделят на клочки, когда „всесильные“ так же загонят „бессильных“ на дно нищеты? Что если мир решит перезагрузить себя или уничтожить? Во имя равновесия и человечности. Но как же это будет жестоко! Люди на Земле, одумайтесь! Одумайтесь…» — набатом гудели собственные тревожные мысли. И Софья осознала, что она вернулась в Эйлис не в качестве безмолвной жертвы, которая ждет лишь удара в сердце. О нет! Ее привела необходимость новой борьбы.

Семь лет назад она выступила против самодовольного льора, впервые показала ему, что «ячед» имеет свой голос, свое мнение, свою волю. И вот чародей оказался на ее стороне. Он принял сторону всех, кто окаменел из-за жадности и сибаритства королей. Никто не имел права называть себя избранным, потому что все равны! Чародей постепенно проникался духом этой молчаливой борьбы каменных великанов, которая нашла отклик в пылающем сердце Софьи.

Смерть… Гибель… Нет! Эльф предупреждал об ином. Отдать свою жизнь ради восстановления справедливости и равенства — это и не смерть почти. Если бы только окончательно узнать, как пробудить всех окаменевших.

Софья воодушевленно стиснула руки в замок, словно призывая все незримые силы себе в помощники, в свидетели истины, которая открылась льору.

Раджед дрожащими пальцами перебирал знакомые листы фолианта, однако привычные буквы на этот раз складывались для него совершенно по-новому, словно Софья принесла ключ к пониманию написанного.

Фальсификация истории во имя льоров! Неслыханный заговор древних королей! И лишь в библиотеке малахитовых чудом сохранились записи об истинном происхождении титула и сил.

— Ты права, вероятно, так и началось окаменение, — после долгой мучительной паузы проговорил Раджед, однако тяжко вздохнул. — Но не только из-за этого… Эльф поведал одну историю…

Софья остановила его, отрицательно покачав головой:

— Я знаю. Я же все слышала. Мне жаль… Радж.

Она дотронулась ласково до его плеча и с участием заглянула в глаза, стремясь отвратить любимого от невольного самобичевания. Хватило ему и иных потрясений за последние дни. Рушился его привычный мирок знакомых вещей и незыблемых закономерностей, как в те дни, когда испуганная девочка ступила в зазеркалье портала. Роли таинственным образом менялись, точно отражения.

— Получается, что моя жизнь — это ошибка, — горько сетовал чародей.

Буквально каждая его черта выражала великую скорбь, словно он взвалил на свои плечи всю вину и древних тиранов, лишивших народ не только магии, но простейшего права развиваться без нее. Перед ним будто живо метались эти жестокие картины, отчего морщинки в уголках глаз потемнели и углубились, а тонкие губы искривились в отчаянной гримасе.

— Нет, твоя жизнь — это великое самопожертвование твоей матери, сила ее любви, — горячо разубеждала его Софья и вдруг осеклась, вновь настигнутая внезапным озарением, затем тихо продолжила: — Знаешь, мне кажется, что для оживления Эйлиса… ее и не хватает.

Раджед отвлекся и с напускной деловитой сухостью заявил:

— Это как-то… ненаучно, — однако вскоре вновь надломился в искренней благодарности искусственный лед. — Но спасибо, Софья. Спасибо.

Раджед с благородностью припал к ее приоткрытым губам, заключая в объятьях, словно отгоняя образ своей неискупимой вины за появление на свет, как Софья бежала от нависавшей над ней тени смерти, определенной жемчугом. Но она хотя бы совершила свой выбор, за Раджеда же решение приняла его незабвенная добрая мать. Жаль, что никак не удалось бы поговорить с ней, потому что казалось: будь в Эйлисе чуть больше таких, как она, правителей, чума окаменения обошла бы стороной.

— Эйлису не хватает милосердия, — вновь встрепенулась Софья, пока Раджед гладил ее пылающие щеки. — Я помню, как камень распался на стекле, когда я заплакала тогда, на руднике. Ты не помнишь?

Тело ее просило движения, руки и ноги поминутно неуверенно дергались. Пальцы перебирали кисти золотых подушек и измятые страницы фолиантов. Однако Раджед вовремя останавливал то краткими объятиями, то поцелуем. Сам он после горестного открытия точно стремился забыться в этой нежности. Он будто потерял уверенность в незыблемости законов мироздания, однако не сомневался в чувствах Софьи и искал в них новый покой.

— Тебе было страшно, — говорил обстоятельно он, виновато глядя в окно. — Лучше не вспоминать, иначе я не знаю, куда деваться от стыда за того себя. Тогда я был другим.

— Другим, — согласилась Софья, однако продолжала рассуждать: — Но не в этом дело. Я тогда заплакала не от страха, а от того, что услышала пение камней. И каждый из них как будто умолял предотвратить окаменение этого мира, сотни голосов. Это было так больно… и пронзительно, — от воспоминания по щеке невольно скатилась слеза. — Мне стало жаль этот мир. С тех пор я думаю: может быть есть способ вернуть самоцветы на свои места?

— Может и есть, но я не припоминаю таких мощных заклятий. И поможет ли это? — впадал в апатию Раджед. Казалось, он устремился воображением в те далекие времена, когда недра его мира покоились на законных местах и поддерживали гармоничную жизнь планеты. Безрадостная панорама, открывающаяся из окна, лишь глубже вгоняла острую занозу неверия.

Любой здравомыслящий человек оценил бы состояние каменной пустыни как совершенно безнадежное. Но разве милосердие — это мысль? Разве только на холодном расчете все строится?

— Должно помочь. Мы хотя бы попытаемся спасти Эйлис. Я верю, что получится, — горячо убеждала его Софья, воодушевляя в большей степени себя. Раджед улыбнулся и, казалось, в нем вновь разгорелся слабый огонек веры в чудеса. Однако потух, лицо омрачилось, покрывшись сетью ненужных морщинок, черные брови сдвинулись к тонкой переносице.

Чародей задумался, обреченно протянул:

— Значит, гордый титул льор — это не вовсе не синоним просветителей, первооткрывателей, ученых… Как мы все считали. Льор — это захватчик, тиран. Вот, с кем ты теперь, бедная моя София.

Раджед обнял свою избранницу, отчего последняя вздрогнула всем телом, словно чувство вины, придавившее чародея, впилось и в нее острыми когтями. Софье захотелось прижаться к своему льору, превратиться с ним в два дерева, навек сплетенные ветвями. Она прижалась к Раджеду, останавливая его поток самоуничижения, прикладывая тонкий палец к его губам, украдкой очерчивая их волевой контур.

— Ты ни в чем не виноват. Это зло останется на совести тех, кто искажал вашу историю, — решительно покачала головой Софья. — Человек — это не титул. Человек — это его поступки, его решения. Ты — это ты.

— Простые истины, родная, но как же в них тяжело поверить! — воскликнул Раджед, горячо обнимая Софию, нежно целуя в висок.

Сердце его разрывалось от обрушившихся новых истин, перекроивших все представления о таком знакомом мире. Софья чувствовала это, она и сама несколько раз переживала потрясения, когда узнавала настоящие причины некоторых событий. Но не такие.

Она ни разу не переживала предательства, янтарный же льор ощущал себя преданным великими предками, которые допустили все это. Благословленный великой силой мир сделался юдолью скорбей угнетателей и угнетенных. Эйлис мог бы стать когда-то раем, где магия самоцветов поддерживала бы развитие людей, направляла их. Но от жадности «избранных» не осталось ничего, кроме каменной чумы. И посреди этого хаоса застыли одни из последних созданий, способных в этом мире по-настоящему любить.

***

Но оказался в библиотеке и тот, кто обрадовался известям об истинной истории Эйлиса: теневой шпион отделился от колонны, прошелестел незримыми бликами между страниц раскрытых томов. И вынырнул незамеченным уже за границами янтарного льората, прямо в замке-берлоге яшмового чародея.