— Да. Проснулась. И что же? — вскинулась она. Руки ее вздрогнули, сминая пожелтевшие страницы. Знала, уже все знала. Ничто не укрывалось от нее. Раджед ощущал себя виноватым без вины.

— София… Я подумал, может быть, тебе лучше вернуться домой?

— Ты гонишь меня?

Соболиные брови сдвинулись, тонкие губы дрогнули. Она, казалось, злилась, но весь ее образ выдавал скорее растерянность, обиду. Не на кого-то, а на саму несправедливость судьбы. Что ж, Раджед соглашался: впервые за четыреста лет его сердце покинуло каменный плен гордыни, обрела чуткость душа. Но проклятье обозленного на своих детей мира обрекало тело застыть в неподвижности.

— Нет, конечно, нет, — протестовал Раджед, приближаясь к Софии. — Так зачем ты все-таки вернулась? Чтобы спасти Эйлис или… ко мне?

— Радж, если бы я вернулась только спасти Эйлис, разве я бы… — сдавленно всхлипнула София. Что же терзало ее? Неужели и правда заметила каменные чешуйки? Следовало еще ночью накинуть рубашку, однако и в том случае проницательный ум его избранницы слишком верно сопоставил бы факты. Да еще, казалось, ее мучает еще какая-то боль, ранящее сердце такой же обидой на несправедливость мира, миров… Они опоздали на тысячи лет, они разминулись на сотни дней. И пламя любви разгорелось к концу, когда уж не сдвинуть тяжелую ношу могильной плиты.

— Опять я говорю какие-то эгоистические глупости. Но ты как будто куда-то торопишься.

Раджед рассматривал бирюзовые озера ее глаз, отогревал в своих ладонях ее ледяные руки.

— Нет, нет. Конечно, нет, — неумело лгала София.

— Софья, я боюсь… что ты снова покинешь меня. Но лучше бы тебе покинуть Эйлис, здесь так опасно!

Девушка только подалась вперед и поцеловала его, ничего не ответив. Она обнимала своего пропащего чародея, ее лоб упирался в его ключицы.

— Ненавижу этот мир, который способен только забирать, — сорвалось невольно с губ чародея. У него отбирали чудом обретенное сокровище, его радость, его светлый луч в темных катакомбах. Однако на это заявление София вновь встрепенулась, глаза ее на миг зажглись яростью, как в те времена, когда они жестоко спорили, когда она твердила правду о бесчеловечных поступках чародея. Понадобилось семь лет, чтобы ее слова достигли его ушей. Однако она тут же смягчилась и спокойно произнесла с рассудительностью мудреца:

— Нельзя ненавидеть свою родину. Да и… Любовь двоих невозможна без любви ко всему миру, без созидания и милосердия.

— Но этот мир ничего мне не дал! — говорила подступавшая безысходность. Раджед недовольно мотал головой, взмахивая растрепанной гривой. Он прижимал к себе Софию, словно наставал его последний час. А если окаменение даже не приносило боли, то он отныне рисковал пропустить страшный миг, не заметить… И исчезнуть навечно. Эйлис, жестокий Эйлис! И такой мир София просила любить?

— Мир — это абстрактное понятие, — все так же спокойно отвечала София, успокаивающе гладя Раджеда по плечам. — Есть люди. Вспомни свою мать, отца. Неужели ты их тоже ненавидишь?

Раджед смутился, клокотавший в нем огонь отступил, возвращая ясность разуму. София же продолжала говорить:

— Вспомни других людей…

И он переносился мысленно в деревню каменных великанов, вспоминал весь тот ячед, для которого он ничего не делал. Они заслуженно подняли восстание, теперь бы чародей первый поддержал их против самого себя из прошлого. Тогда он лишь праздно наблюдал за копошением «каких-то простолюдинов» у подножья твердыни. Он легко кидал обвинения миру в том, что тот только отбирал. Но отдал ли сам чародей хоть что-то? И все же… Неужели расплатой за все годы равнодушия к зову Эйлиса делалась такая страшная участь. Окаменеть после обретения любви. Зачем? В чем смысл? Хотелось бы верить, что эти чешуйки — не безвременный конец и не жестокая насмешка, а новое испытание. Наивная уверенность Софии поддерживала почти истлевшую надежду в сердце чародея.

«Любовь двоих невозможна без любви ко всему миру», — эта фраза звенела на периферии сознания, однако осмыслить ее не удалось, потому что башня содрогнулась от нежданного послания.

Магия малахитового льора обычно пробиралась плавно, донося стабильный сигнал. Ныне же ее нестройный гул подернулся жуткими помехами, сначала голос Сарнибу и вовсе терялся. Раджед решил, что союзников атаковали. Наступления Нармо и Илэни он ждал уже давно. Однако нащупанные линии магии говорили обратное.

— Ты нужен мне в малахитовой башне! Лучше вы оба! — удалось разобрать какой-то совершенно чужой возглас Сарнибу. Обычно он говорил уверенно и неспешно, певуче растягивая слова. Ныне же каждый звук отзывался скрежетом по металлу.

— А как же портал? — поразился Раджед, вслушиваясь в гудевшие стены библиотеки. Магия не сформировала экран или единый источник, доносясь стихийным потоком, от которого пугливо ежилась сбитая с толку София.

— Нет времени объяснять! Нужно много самоцветов исцеления! Вся сила камней! — исступленно воскликнул Сарнибу, ужасно испугав своим поведением.

— Что случилось?! — пытался добиться хоть какого-то внятного ответа Раджед.

— Скорее в башню! Умоляю!

Показалось, что Сарнибу готов заплакать. Стряслось что-то невероятное. Раджед решил, что весь уцелевший ячед по какой-то причине окаменел. Возможно, что-то приключилось Олугдом или Инаи. Воображение рисовало в красках страшные раны на изувеченных телах молодых чародеев, отчего кровь в жилах стыла. Показалось, словно Эйлис стремится растоптать последних выживших, чтобы окончательно закуклиться в пустоте бесконечного космоса.

— Мы должны бежать! — вскочила София, неуверенно направляясь к двери. Она все еще не понимала, что внутренние порталы Эйлиса работают несколько иначе.

— А если это ловушка? Я не хочу подвергать тебя опасности! — остановил ее Раджед, схватив за запястье.

— С тобой мне безопаснее, чем в башне, — уверила его своевольная София, отбрасывая волосы назад и сжимая кулаки. Словно ее жемчужный талисман хоть когда-то подходил для сражений! Да еще портал оставался без присмотра, оставалось лишь уповать на Сумеречного Эльфа, который вот уже много дней загадочно молчал. Но ведь в друзей надо верить? Так все учили? Если бы только еще со всеми работало! Но оставался ли в такой ситуации выбор?

Сарнибу не просил настолько безнадежно даже перед лицом собственной гибели. Страдал кто-то другой, кто-то дорогой его сердцу. У Раджеда на миг мелькнуло безумное предположение, однако на раздумья времени не оставалось.

Портал в малахитовую башню мерцал оттенками зеленого и нестабильно искрил, словно могущественный маг превратился в неопытного ученика, путающего формулы и последовательности заклинаний. Из-за поднявшегося ветра трепетали страницы книг, как в черную дыру, утягивались случайные листки. Раджед поспешил стабилизировать призрачную дверь со своей стороны, вовсе не желая терять какие-нибудь важные записи. Тем более речь шла о возможном спасении всего мира, однако на той стороне Сарнибу стремился сохранить жизнь одного-единственного создания.

— Что?! Спасти… ее?! Это же ведьма Илэни! — только и вырвалось у Раджеда, когда они с Софией прибыли в башню союзника. Хозяин встретил их в просторной спальне с зелеными шелковыми обоями и ореховой округлой мебелью. Все в ней дышало бы покоем и умиротворением, если бы не распластанная на обширной кровати фигура в черном платье. И пришедшие немедленно узнали неприветливые утонченные черты топазовой чародейки. Но на этот раз она не шествовала царственной тенью погибели и не отдавала беспощадных приказов. Ее платье пропиталось кровью, она же запятнала безукоризненно белые простыни.

«Это был Нармо, даже прорицателем быть не надо. Много крови. Метил прямо в артерию. Даже если бы я хотел, ее уже не спасти. Но я и не хочу», — быстро догадался Раджед и не двинулся с места. София же немедленно подошла к обескураженному Сарнибу, спрашивая, что требуется делать.

Малахитовый льор осунулся, его смуглое лицо приобрело землистый оттенок, руки дрожали. Он изо всех сил направлял всю магию на рану Илэни, однако заживления не происходило. Казалось, Сарнибу тоже ранен, глаза его безумно метались, как у пойманного в ловушку зверя. Этот отчаянно влюбленный человек отдавал свою жизненную силу, чтобы остановить на пороге гибели заклятого врага. Чародейку гибельных камней. Однако именно топазов у Илэни и не оказалось, и для Раджеда сложилась четкая картина: яшмовый паук забрал все себе. Тоскливо заныло под сердцем от мысли, что защита янтарной башни далеко не совершенна, ей уж точно не удалось бы отразить сокрушительный удар сочетания различных камней. Тупик! Они все оказывались в тупике. А Сарнибу, очевидно, совсем не раздумывал о судьбе мира в те стремительно пролетавшие мгновения.