А в комнате все звенела и переливалась чудесная песня мира, истинный голос самоцветов, который чародеи давным-давно позабыли. Они оглохли в гомоне войн, залили уши воском интриг. Самоцветы многие века воспринимались только как удобный инструмент для достижения целей, а сила — как данность, передаваемая по наследству.

«Линии мира — разум. Песня самоцветов — сердце, душа», — вдруг осознал Раджед. Он слышал и видел — линии мира звенели струнами, переливались, словно под рукой гениального исполнителя. Сила плавно парила между ними, исходя из присутствующих, но не выпивая их. София начала эту песню, желая спасти жизнь. И льоры подхватили, словно всегда знали. Илэни же все еще не открывала плотно сомкнутых век, но дыхание ее выровнялось. Смерть отступила, отброшенная песнью жизни.

— София… Получилось, получилось… София, — с исступленным восхищением твердил Раджед. Внезапно лицо возлюбленной исказилось, тело вздрогнуло судорогой, через нее как будто прошел электрический заряд. Илэни жадно задышала, хватая воздух, а София упала.

— Жемчуг, универсальный передатчик… — с ужасом осознал Раджед, подхватывая возлюбленную. — Но это «камень жертвы»! София! Зачем ты это сделала? И ради кого? Что если эта ведьма забрала часть твоей жизненной силы?

Умиротворение как ветром сдуло, разум обнажил все обиды и вражду. Отдавать жизнь Софии ради спасения топазовой чародейки — никогда, ни за что. Сарнибу, хотелось надеяться, тоже не принял бы такую жертву.

Малахитовый льор растерянно метался от Илэни к Софии, пытаясь предложить какую-то помощь. Топазовая чародейка на мгновение пришла в себя, однако вновь потеряла сознание. София же лежала бледной тенью в объятьях Раджеда. Казалось, она исчезает, как рассветная роса под лучами палящего солнца. Но вскоре глаза ее приоткрылись, бескровные губы тронула робкая улыбка:

— Все хорошо! Видишь, я пришла в себя. Просто непривычно. Все хорошо.

Нежная рука дотронулась до щеки Раджеда, провела вдоль светло-русой щетины, и он вспомнил, что с утра не брился. События разворачивались слишком стремительно. Сначала они, погруженные в уныние, сидели в библиотеке, затем Сарнибу позвал их к себе. А потом… песня. Она все еще раздавалась где-то на грани сознания, затопляла иррациональным восторгом.

Но волнение за здоровье Софии сделалось важнее: «Хорошо? Так же хорошо, как у меня с окаменением… И кого мы спасаем, если все обречены? Нет-нет, София, отдай жемчуг и иди домой, родная, мы пропащие люди все».

— Все равно мы спасли ведьму! — проскрежетал Раджед, вновь обрушиваясь с небес на землю, спеша усадить в кресло Софию.

— Она уже не ведьма! Посмотрите! — шептал виновато, но упрямо Сарнибу: — Да посмотрите же вы все! Нармо забрал ее проклятый талисман. У нее даже волосы посветлели, исчезли клыки. Это снова моя Илэни, моя бедная девочка, на которую пал злой рок дымчатых топазов — предвестников конца. Вы не знали ее до заточения в башню, а я знал! Только если она выживет, я искуплю свою вину перед ней.

Сарнибу склонился над Илэни, целуя ее в лоб, словно малое дитя. Инаи недовольно нахмурился и предпочел удалиться. Олугд вскинулся следом, изумленный поведением крайне миролюбивого товарища. Неужели забыл, скольких Илэни уничтожила? В числе ее жертв ведь оказались и родители Инаи. Все помнили. Сарнибу первый все помнил, но лишь растирал холодные руки бывшей топазовой чародейки.

Она и правда изменилась: черные волосы ныне приобрели непривычный медовый оттенок, а губы больше не выдвигались вперед за счет клыков. В новом обличии, да еще без сознания, чародейка казалась крайне несчастной и непостижимо кроткой. Обманчивое впечатление — так решил Раджед. Он понимал, что никогда не простит Илэни. Пусть он слышал песню камней, видел колыхание линий, но не оправдывал ничего, что сотворила Илэни. Впрочем, сам он тоже вершил не самые добрые дела в свое время. И все же он спас ее, хорошие люди слишком умоляли. Что ж… спасение жизни лучше уничтожения. Если бы только не обморок Софии.

— Горячий, — говорила она, дотрагиваясь до талисмана. Жемчужина едва уловимо вибрировала, разнося уже неразличимые звуки.

«Песни китов», — вспомнил животных из мира Земли чародей. Они общались с помощью эхолокации. Показалось, словно пение камней сродни чему-то подобному. Впрочем, научные объяснения казались излишними.

— Как ты? — Раджед с опаской всматривался в осунувшееся лицо возлюбленной.

— Все хорошо. Это было… очень необычно, — улыбнулась София, намеренно бойко вставая. Она показывала обоим льорам, что эксперимент ничуть не навредил ей. Но Раджед не верил: что-то надломилось в ней, появилось что-то совершенно неуловимое. И когда? В день ее возвращения зрение не показывало недостатков и болезненных черт. Какая-то недобрая тайна?

«Я должен узнать, что с тобой, София! Почему ты так внезапно вернулась ко мне? Любовь — не причина для такой спешки. Мы поторопились, это было как помутнение… зачем же я затащил тебя в обреченный мир», — с тревогой думал Раджед.

— Все хорошо, — бормотала София, она вновь опустилась на кресло, натянуто улыбнувшись. — Просто надо немного отдохнуть.

— Тогда мы возвращаемся в башню, — сделал вид, словно поверил в эту несовершенную игру, Раджед.

— Да, надо быть осторожнее нам всем, — встрепенулся Сарнибу. — Лучше держаться вместе. Если ты не против, мы через пару дней прибудем в твою башню.

— Почему сейчас? Почему за семь лет не возникло такой необходимости? — с некоторым неудовольствием осведомился Раджед. Он не слишком жаждал делить свое жилище с кем-то, кроме Софии. Для работы и тяжелых дум ему всегда требовалась тишина. Игра на публику, масштабные поединки, пышные балы — способ зарядиться чужой энергией. Но для достижения мира в душе он жаждал порой уединения. Однако времена наступали слишком тяжелые.

— Ты не спросил, откуда рана Илэни? Нармо подчинил силу всех камней, я почувствовал это, почувствовал, как дымчатые топазы перешли к нему. Не знаю, как он не засек меня в своей тараканьей башне, — горестно поведал Сарнибу, тяжело качая головой.

— На то ты и невидимый льор! — ободряюще поддержал Раджед. Сила Сарнибу позволяла проворачивать самые хитрые заговоры, а он использовал магию только для обороны и спасения. Вот и теперь едва не погиб, передавая жизненную энергию умирающей чародейке. Ныне льор нуждался в долгом отдыхе. Но явно намеревался провести бессонную ночь подле Илэни.

— Да… — кивал малахитовый чародей. — Сейчас мы должны объединить все силы, чтобы защитить портал. Хватило бы времени, чтобы перенести все защитные заклинания. Да еще чтобы твоя башня их приняла.

— Тогда мы тем более обязаны вернуться, я подготовлю защиту башни, — сжал кулаки Раджед.

Дела обстояли еще хуже, чем он представлял. Похоже, наставала пора безумных экспериментов. Только кто победил бы в этой борьбе сумасшествия и чуда?

***

Где-то плескалась вода, медленно сменяли друг друга пенные волны… Или это шелестел ветер? Она не знала, не догадывалась и не смела помыслить. Она — лишь колыхание ряби на гребнях, лишь прикосновение холодных порывов. Где-то люди сходили к воде, погружались в лодки, раскидывали сети, ловили рыбу, как небо души. А она обрушивалась гвалтом урагана, она поглощала в недра темных омутов. Она — смерть?

Нет, что-то не сходилось, видения уплывали, пока дух без тела и имени скользил сквозь скорбные ветви древа мироздания. Древа ли? Оно покрылось темной серой корой, оно окаменело. Все миры поразила неведомая напасть, кара за всю причиненную им жестокость. Дух устрашился. Холод пронзил бесконечной печалью, словно что-то сломалось, словно где-то разбился хрустальный сосуд. И из него вместо вина капала кровь. Звон… Гул голосов. Песня? Сквозь темноту доносилось пение, хотя слуха не осталось, как и зрения. Все исчезало, все гасло застывающим покоем, только звук все усиливался. И вскоре дух заметил, как обретает очертания. Из воздуха соткались тонкие пальцы, по плечам разметались темные волосы. Кто она?

Нет… Она не дух и у нее есть имя. «Илэни… Илэни», — звал с невыразимой печалью чей-то знакомый голос. Чей?..

Воспоминания хлынули затопляющим потоком, смешивались картины прошлого и будущего, обреченного никогда не наступить.