— Я тебе верю, — мягко кивнул Сарнибу. Он не перебивал, лишь внимательно слушал, несмело заняв самый краешек скамьи. Илэни хотелось бы, чтобы он придвинулся ближе, как утром. В его присутствии создавался незримый щит. Он никогда ее не предавал и никогда не предал бы. Оттого Илэни вновь обрушилась на себя с обвинениями.

— Что будет теперь? — обернулась она, продолжая с долей привычного сарказма. — Посадишь меня в темницу за все совершенные злодеяния?

— У меня нет темницы, — пожал плечами малахитовый льор.

— Не брал пленных? — дрогнули губы Илэни. — Хотя знаю-знаю, просто ни с кем не воевал.

— А должен был, когда тебя осудили эти напыщенные трусы, — внезапно сжались крупные кулаки Сарнибу. В гневе он напоминал огромного бурого медведя, сказочного хранителя заповедных мест, однако ярость невероятно редко окутывала его существо. И не стоило ее будить.

— Это случилось настолько давно, что не вспомнить, — спешно махнула рукой Илэни, но вновь ссутулилась. — Я теперь и сама не лучше них, даже хуже.

— Думай о будущем, пожалуйста, думай сейчас о будущем, — с этими словами Сарнибу впервые по-настоящему обнял ее, осторожно обхватив за плечи и талию. — У нас появился шанс спасти Эйлис! К тому же тебя отпустили дымчатые топазы — это явный знак.

— Хотелось бы в это верить.

Они замолчали, вслушиваясь лишь в перезвон фонтана и едва уловимые колыхания цветочных лепестков. Они так измучились, их души умылись слезами разлук и непонимания. И вот на пороге гибели мира они сидели вдвоем в тихом саду. А, может, Эйлис и правда ждало перерождение, новое начало? Илэни невольно представила новую жизнь, которую могла бы подарить Сарнибу. Она, точно сном наяву, узрела двоих прекрасных детей, что играют в этом саду, залитом настоящим солнцем, а не сиянием искусственной магической лампы. Двое детей, сын и дочка… Две новые жизни в спасенном мире. Неужели всему суждено остаться лишь несбыточной мечтой?..

Илэни не желала отпускать Сарнибу, но пришлось, потому что все предчувствовали сокрушительный удар со стороны Нармо. Впрочем, думать о яшмовом злодее не хотелось, все его прикосновения долгими бессмысленными ночами отзывались омерзением, словно пальцы его оставляли на коже ожоги и гнойные язвы. Весь он представал точно огромное мерзкое насекомое, колоссальный черный таракан.

Илэни поморщилась, вновь отправляясь в скитания по башне, целый день она искала себе хоть какое-то занятие. В надежде найти себе задание, она забрела на кухню, где невероятно радушная старушка что-то приговаривала над горшочками и кастрюлями. Все приготовила бы и магия, однако женщина просто наслаждалась процессом создания пищи. Илэни попыталась предложить свою помощь, но тогда старушка внезапно переменилась, сдвинула брови и небрежно поджала впалые губы.

«Ячед Инаи Рицовы… кому же я пытаюсь здесь понравиться?» — с горечью осознала Илэни.

По недоброй случайности она встретила вскоре на той же просторной кухне с зеленовато-белыми изразцами самого чародея снов. Илэни сглотнула ком, сжавшись, будто в ожидании удара. Словно вновь очутилась на судилище, но теперь за настоящее преступление. Чародейка попыталась молча разминуться с Инаи, направляясь к выходу. Однако его круглое и обычно доброе лицо исказилось до неузнаваемости, глаза метали молнии, на лбу вздулась жила. Когда Илэни поравнялась с ним, загородившим проход, молодой чародей спросил недобрым шепотом:

— Это вы… убили моих родителей?

Голос его сорвался, он отчаянно боролся с собой, чтобы на глазах не выступили предательские слезы. Илэни сжала кулаки так, что обломанные ногти впились в ладони.

— Да. Я, — твердо ответила она, опустив голову. — И мне нечем оправдать себя. Я не буду говорить, что «это была война, все средства хороши». Эта война не имела изначально смысла, как и любая война.

— Значит, это были вы, — выдохнул Инаи, все-таки растирая по румяным щекам слезы. Илэни отвернулась, чтобы ему не показались дешевым представлением ее собственные слезы раскаяния и глубочайшего сожаления.

— Я знаю, что ты никогда не простишь меня. И все-таки… Прости.

Инаи молча кивнул, больше они не разговаривали.

«Нам нужно время, но вряд ли я найду, что ему ответить. Слишком много крови на этих руках. А была ли это магия топазов или мой собственный выбор, мало занимает несчастного сироту», — думала Илэни, вновь возвращаясь в спальню, чтобы больше не скитаться по замку.

Ей хотелось, чтобы к ней пришел Сарнибу, снова согрел и остался навечно рядом. Ради него она сумела бы совладать с чувством вины, искала бы пути, как искупить все совершенное. Он бы подсказал верный путь. Однако нерешительный и слишком деликатный чародей лишь пожелал ей доброго сна, не посмев остаться рядом. С ней… Илэни забылась тяжелым сном. Однако пробуждение не принесло облегчения, она накануне твердила об искуплении. С чего же начать? Она не ведала, казалось, словно забыла что-то важное, что-то совершенно очевидное, невозможно простое.

«Дядя Аруга в башне!» — схватилась за голову Илэни после пятнадцати минут метания вдоль и поперек спальни. Она опрометью бросилась из комнаты, неуверенно постучавшись в покои хозяина замка. Он уже не спал, хотя солнце едва-едва окрасило зубцы дальних гор, а небо отливало зеленью.

— Могу ли я попросить… как начало искупления моих грехов… — замялась Илэни, когда дверь перед ней отворилась.

— Что именно? — удивился Сарнибу, а по лицу его читалось, что он исполнил бы любое ее желание, любой каприз. А ведь ее надлежало наказать! Заточить еще на четыреста лет в башню. И все-таки Илэни продолжила:

— Я хотела бы увидеться с дядей.

Сарнибу понимающе опустил голову:

— Илэни… Аруга Иотил окаменел.

— Я знаю. Хотя бы так.

Ближе к полудню они перенеслись в иолитовую башню, где царствовало запустение каменной чумы. Стены обветшали, покрылись слоями пыли, словно войлоком. Древние покои и залы утратили магию, все ковры, столы, декоративные доспехи и разную утварь плотной коркой покрывали следы каменной чумы, она пожирала буквально все. Илэни с опаской ступала между камней, опасаясь задеть эту коросту, словно горячую лаву. Сарнибу же бесстрашно шел прямо. И вот они добрались до тронного зала, где в самом центре застыл небывало точным монументом старец на троне. Казалось, его изваял искуснейший скульптор, передавший каждую морщину, каждый изгиб прядей длинных волос и бороды.

«Талисман все еще вместе с ним… — поразилась Илэни, помня, как беспощадно Нармо грабил живых и мертвых. — Почему же он окаменел?»

Чародейка неуверенно застыла подле трона, не понимая, что чувствует. Она заточила старика в эту обреченную башню, где томилась сама. Это место устойчиво внушало ей отвращение. Она помнила, сколько ступенек в каждой лестнице, сколько шагов от одного конца тронного зала до другого. Слишком долго в полной изоляции она бродила по этим молчаливым комнатам, вслушиваясь только в гомон древних королей, чьи голоса посмертно застряли в линиях мироздания следами гнева. И в этот ад ее бросил Аруга Иотил. Однако с силой, от которой все умирало, наверное, не оставалось иного выбора. Впервые Илэни посмотрела под другим углом на свое вечное горе. И от того опустилась на колени возле трона, приникнув к каменной морщинистой руке лбом, лишь скорбно прошептав:

— Ох, дядя-дядя, сколько мы принесли друг другу боли!

Слеза Илэни упала на каменную породу, она поцеловала старика в лоб. Теперь она смирилась и по-настоящему сожалела. Из-за проявленной однажды жестокости она безумно раскручивала колесо отмщения. И к чему это все привело? Мир стоял на пороге катастрофы, по равнинам носился обезумевший яшмовый льор, а каменная чума забирала последних чародеев. И никогда бы уже не ожили родители Инаи, как и многие семьи других более слабых льоров. Их имена уже стерлись в веках, некому оказывалось их помнить по ее вине.

Так она осталась вновь одна в окаменевшей башне, хотя рядом безмолвно стоял Сарнибу, но он не мешал ее сознательному погружению в недра воспоминаний. Илэни молча рассматривала окаменевшего Аругу, тайно надеясь, что он оживет. Старику немного оставалось, однако вечный каменный сон намного хуже спокойной естественной смерти. Если бы только он сбросил это постылую корку каменной породы! Если бы! Это желание заполнило ожившее сердце чародейки, однако она не верила, что способна на такое чудо после стольких грехов.