Эльф чувствовал пульсацию нараставшей вокруг черной воронки. Илэни тоже ее видела, а Нармо не считал нужным, только погрозив своей пассии:

— Илэни, я уже почти ревную!

Сумеречный застыл в губительных объятьях Илэни, которая обвила его не просто ледяными руками, но оплела дымными щупальцами тьмы. Черные топазы взывали к самым опасным уголкам мрачной души стража.

— Что вы… Что вы сделали?! — шептал Эльф, простирая руки к небу, уже целиком закрытому непроницаемым дегтем грозовых облаков.

— Ты же всезнающий, догадайся, — все насмехался Нармо, возле которого уже безмолвно стояла с надменным взглядом Илэни. Ее ловушка сработала: голоса мертвых хлынули в голову стража, они глядели вечным чувством вины. Убитые им, но большинство — просто не спасенные. Однажды его наделили силой, чтобы всех защищать, одарили обостренным чувством долга и состраданием, но тогда же обрушился запрет невмешательства. Из противоречий рождалась тьма.

— Дымчатые топазы — камни смерти. Я тоже слышу их, вечно слышу этот гул голосов! У нас похожие силы, не правда ли? Мы оба несем только смерть и разрушения. Разве нет? — проговорила Илэни, и Нармо не услышал, какой вселенской мукой исполнен ее голос, она ведь не выбирала свой талисман. Но все же она управляла силой, она сама решала, как направлять свою силу. Эльф никогда не сумел бы помочь чародейке, проклиная ее за содеянное:

— Ведьма! Смерть — это неизбежная часть жизни! Но ты превратила свой дар в проклятье!

— Ты тоже. Своим предательством света. Не это ли случилось две с половиной тысячи лет назад? А что ты сделал четыреста лет назад? Благо? О! Нармо все рассказал мне, — отозвалась торжествующе Илэни, под стать Нармо ядовито улыбаясь ярко-алыми губами.

— Скоро весь Эйлис будет знать. Все узнают, кроме Раджеда, который по-прежнему считает тебя своим другом. Какая ирония! — алчно возвещал яшмовый льор.

— Ты же знаешь, что если во мне проснется тьма, то я вас не пощажу! — Рука сама тянулась к мечу, но Сумеречный все еще сдерживал себя. Однако мрачная тень все отчетливее выползала из недр подсознания. Монстр рвался наружу, срывая последние цепи.

— Да. Ну вот и проверим вероятность всезнания и вседозволенности. У тебя ведь есть ограничения.

— Паук! Стервятник! — проорал в отчаянии Эльф, непроизвольно добавив еще пару крепких слов из разных языков. — Откуда ты столько узнал обо мне?

— О… Это было сложно! Но я наблюдательный, и использовал свое зеркало не только чтобы подглядывать за девицами. Кое-какие архивы семарглов все же находят. Здесь и там, в разных мирах. Я еще триста лет назад догадывался, что мне пригодятся эти знания. Достаточно просчитать верное стечение обстоятельств.

— И все же… Если сейчас пробудится тьма… откуда тебе знать, что я не уничтожу весь Эйлис? — сдавленно хрипел страж.

— Игра ва-банк, — признался Нармо. — Такие времена настали, выбора не особо много. Но мне нравится риск.

Однако слова тонули и обессмысливались, как и все мироздание. Уныние и безрезультатность всех попыток исправить всю жестокость вселенной кидали в бездну.

— Зачем спасать тех, кто не хочет быть спасенным? Каждый раз терпеть упреки без вины и оставаться виноватым, — шептала тьма устами Илэни, но губы женщины шевелились беззвучно, потому что в голове поднялся вой тысяч колоколов.

— Тьма! — возопил Сумеречный, закрывая лицо руками, заламывая локти к молчаливому небу. И раскинувшиеся черные крылья придавали ему пугающее сходство с плачущим ангелом тьмы.

— Вот и истинный ты! Мы разбудили тебя! Как Раджед однажды разбудил меня! — почти пела топазовая чародейка, срываясь то в шипение, то в вой.

— Вы… уничтожили… и себя… и меня, — дрожали неверные слова, зазвеневшие новым восклицанием: — И этот мир! Только вы!

— Вот еще одна великая ложь. Что ж, пора бы рассказать Раджеду, пусть хоть перед смертью узнает правду, — не ощущал настоящего страха Нармо.

Впрочем, чародей и его замыслы уже не интересовали, никто не интересовал, в голове только на разные лады застыл призыв под барабанный бой: «Убей! Убей! Убей! Убей всех! Нет! Не здесь! Здесь слишком мало! Мне мало семерых! В другой мир! Вперед! Убей!»

Эльф расправил крылья, с которых осыпался тяжкий пепел и обжигающие искры. Тьма вела его прочь из Эйлиса, в другие миры, в далекие пределы.

Мало! Мало! Ей всегда было мало жертв! Мало убийств!

И лишь сила семарглов, дарованная стражам, сдерживала ее — он убивал только обреченных, только тех, кто погибал в следующие сутки. Поэтому тьма вела прочь, в каменном мире разворачивалась своя фатальная драма. Фигуры расставили себя на шахматной доске. Два короля и королева, две черные фигуры и… едва ли безупречно белая. Но все же. Лучше, чем тот мрак, что сковывал разум Сумеречного. Не спасали ни мысли о дружбе с Раджедом — все ложь, все лишь для сокрытия секрета. Ни светлые чувства к Эленор — все равно не дотронуться, все равно она смертная. Ни вечный долг стража — никому не должен, если все гнали. Кого спасать, если никто не желал быть спасенным?

Каменистые пейзажи сменились незнакомыми полями. Нити магии колыхались натянутыми струнами. Другой далекий мир разверз пасть нескончаемого противостояния — то, что так жаждал мрак, который питался гневом, страхом, отчаянием… Злом.

***

Они вели войну уже больше тысячи лет. Недолгие перемирия лишь распаляли ненависть. Они забыли, за что возненавидели друг друга: два королевства, два народа, одни и те же люди, похожие слишком во многом, чтобы уподобляться животным.

В умах их не жило ничто, кроме жажды борьбы, и они не собирались вступать на путь эволюции, изобретая лишь все более совершенные способы уничтожения врага. Одни звались варварами, другие организованным королевством, хотя слишком немногим различались в своей жестокости.

Сумеречный Эльф прибыл в их ограниченный мир, испытывая отвращение к живому и жизни. Что он ощущал? Не более чем тьму в себе. Те страшные полосы, которые ознаменовывались чередами жестоких убийств. После прорезала ножом боль, раскаянье. Но ныне он не собирался щадить никого.

Короли вели армии на борьбу, разрушение. Правители внушали боевой дух воинам, распаляя горячие сердца искренними на вид речами. На самом деле за всем их величием лежали властолюбие и корысть, ради которой они отправляли людей проливать кровь, расчленять плоть, ломать судьбы и едва начавшиеся жизни. «Видимо таков закон Вселенной: не успеет ознаменовать своим пришествием на планету человек, он уже вынужден поганить окружающий его ослепительный, неповторимый мир, он уже забывает об истинной красоте, непререкаемых идеалах, забывает и о том, что он часть мира. А когда сознает, уже поздно, в его сознание слишком глубоко впитался яд эгоиста» — зло рассуждал Сумеречный.

Небо наливалось багрянцем. Сотни коней топтали землю. Их тяжелые копыта оставляли глубокий рубец на измученной почве, почве, что могла даровать сочные колосья, почве, что зеленела каждую весну новой травой, приглашала под прохладную сень деревьев — ее верных сыновей, сыновей, что не оставят мать, не предадут самих себя. Природа хранит равновесие, оно вечно, но невозможно хрупко…

Сталь врезалась в сталь. Озверевшие глаза встречали такие же взгляды. Различить свой-чужой могли лишь по грубой форме, доспехам. Есть войны освободительные или оборонительные, почти праведные. Но иногда борьба превращается лишь в бессмысленную стычку хищников, делящих территорию.

Ритуально заплетенные космы варваров трепал ветер, лезвия мечей пили жадно кровь. Арбалеты противников не уставали пробивать чьи-то доспехи, разрывая плотоядно сердца. Над полем брани клубился дым, каждый миг поднималась в туманное небо вместе со стоном чья-то душа. Барабанные перепонки устали от команд и скрежета. Каждый раз убеждали, что это будет последняя битва, что победитель завладеет всем, но так как победителя не случалось, приходилось продолжать да продолжать — и так до скончания веков…

Сумеречный зловещим незнакомцем наблюдал с утеса. Его не замечали. Бледные губы его выделялись четким профилем; глаза, как у безликой тени, прятал густой блик капюшона. Внизу люди, обычные люди, не отягощенные никаким проклятием, не обреченные на вечные страдания, разрубали друг друга на куски. Вечные распри не давали взглянуть на небо.