Со дна ржавого лона поднялось что-то твердое, что-то упругое, будто бадья отрастила пуповину и искала у Риты пупок, чтобы соединиться с ней и начать кормить. Брат цепко держал Риту, а это твердое нечто копалось в ней, шерудило внутри, толкалось, вело себя по-хозяйски. Железные борта под Стасом скрипели. Кровь сэме на теле Риты свернулась. Вязкие красные сопли облепили ее волосы и лицо. Заклеили рот. Она хотела крикнуть, позвать на помощь брата, и не смогла разомкнуть губы.

Рита сказала призраку брата:

— Я не смогла зарезать Широкоротика ночью, — сказала Рита. — Днем со спины тоже. Он так безмерно боится смерти, что всегда осторожничает. Он всегда слышит мои движения, даже когда спит. Жалкий трус.

Лежа в бадье, брат терся лицом об шею Риты. Если бы он отпустил ее, она бы выскочила вон — подальше от твердой штуки внизу. Но он не отпускал. Сжимал крепко, до синяков.

Брат закричал: «Ах, да!» — прямо в ее склеенные губы и откинулся назад с такой силой, что борты стали ломаться и падать на пол один за другим, как от землетрясения. Вода растеклась по всему полу. Их одежда, их мечи, их спальные тюфяки — все промокло. Промок труп сэме, который через пять столовок будет сброшен в темноту за окном. Навстречу птичкам.

Рита снова ударила по зеркалу. Дождь осколков осыпал ее кулак. Забавно было бить брата теперь, когда он только улыбался и не давал сдачи. Как замороженный. Как мертвец.

— Я должна Широкортику так много, — сказала наложница, — хочу раскромсать его на куски. Издырявить насквозь мечом. Бросить в окно как птичку. Будет знать, как отталкивать меня.

Вода схлынула из бадьи и обнажила шланг, который только что копался внутри Риты. Кожаный отросток поник и обмяк. Белый сок капал с его кончика. И эта терзавшая ее штука росла прямо из паха желанного брата. Вот что ужасно. Сказка кончилась.

Рита разодрала ногтями корку на губах. Из мертвого сэме с глухими хлопками пошли газы. Его хакама в промежности была более темной. Воняло кислым, воняло мочой.

Стас скинул Риту с себя и поднялся. Она с укором посмотрела на обожаемого брата. А он сказал только: «Уберись». И потащил труп к окну. Рита потрогала себя между ног. Оттуда текла ее собственная кровь. И белый сок брата.

Вода на полу хлюпала под сандалиями брата. Труп не прекращал пускать газы.

— Я стравила его с Красоткиным, и Красоткин мертв, — говорила Рита призраку. — Пыталась поссорить с Лютиным, но тот оказался дрессированной шавкой Бесхвостого. Что бы я ни придумывала, Широкротик никак не подохнет. Как мне его разбудить, брат?

В тот день их тюфяки промокли насквозь. Провоняли запахом избитого до смерти животного, его кровью, мочой, говном и болью. Сколько бы Рита не стирала их, не сушила на батареях, не проветривала, свесив в окно, — каждую ночь брат и сестра будто спали на великанских тряпочных затычках, подобных тем, которые наложницы засаживают внутрь своих лохмушек, чтобы в дни краски не прыскать повсюду кровью. Еще много ночей брат и сестра зажимали носы прищепками перед сном.

Призрак исчез в разбитом зеркале туалета. И оказался рядом с дверью. Ладонь брата рубанула по воздуху. Рита пошла за ним в коридор.

Стоя у стены, Широкоротик спал. Синие глаза сразу открылись, только Рита переступила порог туалета. Он ведь всегда все слышит. Жалкий трус.

Брат прошагал мимо Широкротика, не взглянув на него. Как храбрец с трусом несхож, хоть оба воины! Один достоин владеть любой и погиб. А Рита досталась живому, который и жить-то по-настоящему не смеет.

На лестнице брат рубанул ладонью в сторону высокого прямоугольного окна над ступенями. В уличной тьме мигали десятки далеких желтых огоньков. Кирпичные бараки начальной школы.

— Вот как его убить… — прошептала Рита. Сзади Андрей спросил:

— Кого убить?

А не догадаешься, тупица!

Рита повернулась к Андрею и сказала:

— Для моего господина кого угодно. Хоть саму себя.

— Лучше уж рисуй желтоглазую лису, — сказал Андрей. — Ты слила воду? Идем спать?

Брат улыбнулся и рубанул ладонью воздух рядом с шеей господина. И Рита засмеялась. Таким остроумным желанного брата она еще никогда не видела.

Ее смех струился вниз по лестнице до самого дна их мира — школьных подвалов. Желтые огни по одному затухали в окне над узкими ступенями.