Поиск
ДАВИД ЭДЕЛЬШТАДТ (1866–1892)
ПОРТНОЙ
Привычно, тихомолком,
Согбенный и седой,
С дрожащею иголкой
Сидит старик портной.
Он отдыха не знает:
Все ночи напролет
Он плачет, он вздыхает,
Кроит, точает, шьет.
Он думает с тоскою:
«Я — бедный человек,
Ни хлеба, ни покоя
Не заслужил за век».
Передохнуть минуты
Нельзя ему никак:
Необходим кому-то
На завтра новый фрак.
Должна обнова гладко
Сидеть, как никогда,
Не там примнется складка,
Пошивщику беда!
Все франта молодого
С пристрастьем оглядят,
Но о слезах портного
Подумают навряд.
Усталый и несытый,
Он впопыхах идет.
Заказ, по мерке сшитый,
Портной в руках несет.
Но как дождаться платы,
Когда готовый фрак
На щеголе богатом
Чуть-чуть сидит не так.
Старик портной съестного
Домой не принесет.
Сиди с иголкой снова
Все ночи напролет.
He есть детишкам сладко,
Не пить им молока,
На новом фраке складка
Топорщится слегка.
Ах, дети, плачьте тише,
Поймите наконец,
Что фрак чуть-чуть не вышел
Стал старым ваш отец.
Ах, франты, право слово,
Не слезы ли портных
Горят на ваших новых
Одеждах дорогих?
МОЕ ЗАВЕЩАНИЕ
Когда умру, друзья, то вскоре
К могиле, чтя мой вечный сон,
Вы принесите флаг, который
Рабочей кровью обагрен.
Под ним — не песней поминальной,
А гимном вспомните меня,
Что прозвучит, как звон кандальный,
России рабство прокляня.
И гимн «В борьбе», что мною сложен
Во имя лучших вольных дней,
Услышу в гробе я, быть может,
Как звон спасительных мечей.
Освободительного боя
Услышу я последний гром,
И с просветленною душою
Мы песню громче запоем.
1889
ИОСИФ БОВШОВЕР (1873–1916)
К ВЕТРУ
Мои слова, их жар и трепет,
О ветер, унеси с собой.
Они подобны черным углям,
В которых скрыт огонь живой.
Неси к сердцам, в неволе ждущим,
Когда придут свободы дни,
Слова, исполненные жара,
В сердца живые зарони.
А если в жилах кровь уснула —
Ее волнуй, ее буди,
Чтоб кровь горячая пылала
Свободы пламенем в груди!
РАБУ
Когда я гляжу на жестоких господ,
Гнетущих тебя, страстотерпца,
Рождается гнев — он растет и растет,
Как пламя, из самого сердца.
Пожар, о расплате, о мести крича,
В полнеба горит и дымится;
С землею сровнять я готов палача,
Который над слабым глумится.
Но если ты, раб, притерпелся, застыл
И медлишь уйти из неволи, —
В душе остывает неистовый пыл,
Смеюсь я и плачу от боли…
РЕШИМОСТЬ
Жаждет мир покоя, сна —
Мне ж дорога суждена!
Целовало меня зло,
Сердце кровью изошло;
Все терпел упрямо я,
Рана зажила моя.
В мире, что с бедой знаком,
Стану светлым маяком,
Буду я в ночи светить,
Чтобы спящих разбудить…
ОН УШЕЛ
Оба немо неподвижны,
В зале тает тишина,
Меж гардинами неслышный
Луч крадется от окна.
Оба немы. Взор смятенный
Гаснет, мучимый мольбой.
Поняла, пошла смиренно
И рояль открыла свой.
«Восемь мучеников» нежно
Заполняют грустный зал.
Танец пальцев безмятежный
Он в молчанье наблюдал.
Доиграла. И сомкнулась
Тишина, упав на пол,
От рояля отвернулась,
В зале пусто — он ушел.
ХАИМ-НАХМАН БЯЛИК (1873–1934)
ЛЕТО УМИРАЕТ…
Пред смертью лето ярко увядает,
Кровь пурпура горит над самым краем
Туч предвечерних, листья опадают
И шепчут: «Умираем, умираем».
И сад осиротел, и лишь блуждают
Печальные мечтатели без цели,
И ласточкам последним сострадают
И шепчут: «Улетели, улетели».
Осиротело сердце. Вот и осень
С вопросом приближается к окошку:
«Ты обувь починил? Пальто заштопал?
Готовь дрова и запасай картошку!»
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: