Глава 1

Не оттого, что я на год моложе,

я менее удачлив и любим?

В. Шекспир. Тит Андроник.

1468 год от основания города Мароны.

Мерный плеск вёсел убаюкивает. Солнышко пригревает так, что даже не думается об осени, которая на полуночье мира такая же сырая и тоскливая, как в Нарвенне зима. Выжженная за лето равнина – с одной стороны и крутые обрывы – с другой. Мыслитекут вяло и непонятно куда.

Дорога – по суше ли, по воде – всё одно. Атанарих, сын Хродерика, не раз слыхал: если всё время ехать, куда глаза глядят, то можно добраться даже до того света. Он в это верит, хотя, прошёл за лето столько дорог, сопровождая купца Басиана... Выучился с мачтой и снастями управляться, в шторме был. Кормщик даже похвалил его. Бился с разбойниками, самому приходилось нападать. Повезло вот – ранен был. Несильно, и на молодом теле всё зажило, как на собаке. Но Басиан раскудахтался, словно баба, перепугавшись, и после этого его опека стала совсем невыносимой. Помощники Басиана, крексы, даже шутили – не поймёшь кто при ком телохранитель: Атанарих при купце, или купец при Атанарихе? Но разве для этого сын славного воина отправился с торгашом, чтобы сидеть собачкой у хозяйского кресла?

Юноша горько усмехается. Как говорил его воспитатель, раб–крекс* Антиной, правда – не то, что было, а то, что помнят. А помнят в Нарвенне ту попойку в лупанарии, когда разгулявшиеся парни, венделлы и крексы, гоняли по улице голых шлюх. И то, как отец отчитывал наутро перед всеми домашними своего младшего. Атанариху не надо сильно напрягать память, чтобы вспомнить покрасневшее от гнева лицо доблестного Хродерика и услышать его громкий, хрипловатый голос. Как привык отдавать команды в бою, перекрывая звон мечей, так и дома говорил. Своды просторного, ещё крексами построенного дворца, отражали трубный бас. А голова Атанариха и без того болела с похмелья.

Отец расхаживал по зале, словно разъярённый лев в клетке. Бросал яростные взгляды на потупившегося сына, выплёвывал слова, будто мечом рубил:

– Мало мне чести иметь такое дитя! Разве для того твоя почтенная мать мучилась, рожая тебя, чтобы ты покрывал наше имя позором, бражничая с крексами?!

Даже сейчас, вспоминая слова отца, Атанарих чувствует, как приливает кровь к щекам, и от мысли, что по покрасневшим лицу и ушам все на либурне* догадаются, о чём он думает, становится ещё стыднее. Атанарих с деланной неторопливостью достаёт гребень, распускает косички и расчёсывает волосы, пряча не к месту залившееся краской лицо. Прогнать мучительно–постыдные воспоминания он не может.

Отец в то утро решил ограничиться словесным вразумлением. Трудно сказать, что тяжелее. Хродерик не раз бивал сыновей, но всегда наедине, без свидетелей. Рука у него тяжёлая, а всё же Атанарих предпочёл бы увесистые тумаки, чем прилюдное наставление. Особо обидно, что при братце Хильперихе, который не принимал участия в той попойке только потому, что обольщал перезрелую крекскую матрону, мяукая под её дверьми слащавые песенки. И потому брат сейчас сидел, злорадно ухмыляясь, за столами рядом с воинами. А Атанарих принимал перед всеми позор.

Отец, разъяряясь, подлетел, вцепился в волосы, заставляя поднять голову и глядеть в побелевшие от злости светло–голубые глаза:

– Или не знаешь: крексы рады вашей низости?! Она разъедает боевой дух венделлов, как ржавчина – висящий в безделье меч! Умрём мы, и крексы вас пинками прогонят, как бродячих псов!

Оттолкнул сына и выдохнул:

– Что скажешь?

Да что тут можно сказать?

– Мне стыдно, отец, – Атанариху стоило труда не опустить голову, а смотреть в глаза Хродерика. Главное, продолжить, даже если отец перебьёт. – Но пойми и меня. Хвала риху* Аллобиху, сыну Видимера, он держит в страхе врагов. Ты воспитывал меня, чтобы я был достойным славы предков. Ты обучил меня владеть копьём и мечом, и сам знаешь – в поединках я лучше многих юношей! И я хотел бы совершить дела, которые могут сравниться с твоими подвигами! Но вот уже сколько лет в королевстве царит мир…

Отец, хотевший было продолжить бранить нерадивого сына, остановился, вскинул бровь, склонив голову набок, поглядел на Атанариха и проворчал:

– Выучился болтать, как крекс…

Но щёки его стали бледнее. И метаться по залу прекратил. Атанарих, прижав руки к груди, словно молитвы богам возносил, страстно продолжил:

– Я вёл себя постыдно, отец, я виноват. Но… это не от того, что я уподобился изнеженным крексам. Здесь, – он особо выделил это слово голосом, и даже руками развел, показывая, что имеет ввиду не только родительский дом, но и всю Нарвенну, – мне нечего делать! Прошу, пошли меня на границы, или куда–нибудь ещё, где будет пригодно моё умение воина! И поверь, тебе больше не придётся стыдиться меня!

Это было сущей правдой. Ещё в детстве, слушая на пирах песни сказителей, Атанарих мечтал скорее вырасти, стать рядом с отцом под знамя короля Аллобиха. Но он не успел на свою войну.

А тут ещё Амалафрида назвала его юнцом. Небось, никто не называл юнцами пятнадцатилетнего Хродерика и его сверстников. И достойные девы не смеялись им в лицо, когда те тайком под столами хватали их за коленки. Но Амалафрида посмеялась, и, назвав его дитятей, пошла танцевать с Хильперихом. А потом, уйдя из пиршественной залы, сидела с ним на траве, сплетая пальцы. Слушала его болтовню, без устали хохоча старым, как мир, шуткам. Победи Атанарих хоть одного настоящего врага, а не сверстников на ристалище, разве посмела бы Амалафрида так разговаривать с ним?

– Гладко сказал, – Хродерик не успел скрыть довольную улыбку. И Атанарих вскинул голову, с мольбой глядя на него:

– Помоги мне, отец!

Тот сдвинул брови и бросил подчеркнуто сурово:

– Ступай!

А всё же было ясно – оттаял. Атанарих хотел уже обрадоваться, но отец закончил:

– Подумаю.

Значит, сомневался. А в таких случаях он советовался с матушкой.

Вечером Атанарих, прокравшись на крышу женской половины дома и притаившись у фенестры*, подслушивал разговор отца с матерью. Внутрь не заглядывал, боясь попасться на глаза. Да и не нужно было смотреть: по звучанию голосов и долетавшим словам легко представлялось, что происходит в покоях.

– Ведь ему всего лишь шестнадцатое лето! – мягко, но настойчиво возражала матушка. Лицо у неё, скорее всего, было кротко–печальное. Она всегда изображала печальную кротость, когда упрямилась.

– Или ты предпочтёшь видеть своего любимчика неженкой и пьяницей, словно внука риха Аллобиха? – рычал отец.

– Да хранят нас Аирбе и Айвейс* от этой беды! – воскликнула Амаласунта. – Но всё же Атанарих поспешен в решениях и легко склоняется на сторону умеющего красно говорить.

Молчание. Попала в точку. Отец задумался. Небось, жуёт губами, шевелит длинными золотистыми усами, гоняет желваки на выбритых скулах. Проклятье! Значит, действительно считает его, Атанариха, ветрогоном. От этой мысли у юноши даже слёзы выступили. Но как мог он доказать родителям, что они не правы?

– Нельзя научиться ездить верхом, не сев на коня, Амаласунта, – вздохнул, наконец, Хродерик. – А сев верхом, не раз упадёшь, прежде чем выучишься.

Потом сказал тихо, ласково, упрашивая жену:

– Я думал, что уже потерял двух сыновей в этом проклятом крекском болоте. Ведь Хильперих вырос вовсе пустым человеком. Сегодня я узнал, что хотя бы младший не до конца увяз.

Атанарих судорожно втянул воздух сквозь сжатые губы. Дальше–то что?

– И ты посылаешь его на границу со свирепыми тацами*, где он может погибнуть? – в голосе матушки слышались слёзы. Хорошо, пусть плачет! Отца это всегда сердит. Вот, добилась: отец решительно рыкнул:

– Пусть он лучше погибнет, как мужчина, чем я буду видеть, как мои дети становятся ничтожествами без чести и доблести!

– Да, да, ты прав, Хродерик… – матушка вскочила, зашлёпала босыми ногами по комнате, – Прости глупую женщину…

Атанарих понимал, что она не согласна с отцом, но не спорит. Тянет время, ищет выход и боится перечить, чтобы отец окончательно не упёрся.

Ложе заскрипело – Хродерик тоже встал.

– Дай Атанариху хотя бы почувствовать, что значит быть воином!

– Пропадёт без пригляда! – охала матушка, мечась по покоям, но вдруг остановилась, щёлкнула пальцами. Что–то надумала! Сердце застывшего в ожидании Атанариха готово было выскочить из груди.