Читая "ЛЕФ" и "Новый ЛЕФ", зная автобиографию Маяковского, напечатанную уже тогда в "255 страниц", я, конечно, не могла не знать, как Владимир Владимирович может отнестись к такой просьбе. Но что же я могла сделать, если мне действительно очень хотелось иметь портрет Рахманинова. Не могу также сказать, чтоб я была абсолютно свободна от желания немного задеть его этой просьбой. К сожалению, не помню, что именно сказал мне Владимир Владимирович, помню только, что что-то вроде "дура, совсем закисшая в старом Киеве". Тогда я встала и быстро стала одеваться.

— Куда вы заспешили, в Париж? — насмешливо и зло спросил Маяковский.

Я молчала. Владимир Владимирович стал уговаривать меня остаться. Но, чувствуя, что из сегодняшней встречи все равно ничего хорошего не выйдет, я была тверда.

— Нет, мне лучше уйти сейчас, я зайду или позвоню завтра перед лекцией в 6 часов.

Не знаю, нарочно это сделал Владимир Владимирович или перепутал назначенный мною час или я его сама забыла, как уверял он потом, но, когда я позвонила на другой день, Маяковского дома не было. Подавив слезы горькой обиды, я попросила к телефону Асеева, так как обещала ему помочь достать в Киеве украинские вышивки. Когда мы встретились и неудачно сходили за вышивками, Николай Николаевич стал уговаривать меня пойти с ним и подождать Владимира Владимировича у него в номере, прельщая интересными разговорами и стихами. Какие разговоры и стихи могли меня интересовать сейчас, когда я была обижена таким дорогим, таким единственным для меня человеком! И вообще, зачем мне нужен был этот Асеев, слишком уж настойчиво приглашавший меня к себе?

В 8 часов, окончательно измучившись, я опять позвонила Владимиру Владимировичу, и опять он был недоволен мной.

— Вы что же, как парижанкой стали, так долгом своим считаете опаздывать? где вы? Идите ко мне сейчас же, у меня не больше 15 минут времени.

Никогда ни до, ни после я не видала Владимира Владимировича таким свирепым, как в этот вечер. А узнав, что я, расставшись с Асеевым в 7 часов, ходила по улицам до 8-ми, прежде чем позвонить ему, разозлился еще больше.

— Я сижу здесь идиотом, жду звонка какого-то пискленыша, а они Лизу из себя представляют: "Ах, истомилась я".

Постучал Асеев, сели пить чай.

— Знаете, Володя, как я ни просил Наташу зайти ко мне и подождать вас, она не согласилась, — сказал Асеев.

— Ну, а вы? Послали его к черту? — вдруг опять накинулся на меня Маяковский.

— Я собирался ей стихи читать Блока, Пушкина, — продолжал Асеев.

— Какие это стихи он мог вам читать, когда собственные-то учит на память перед выступлением, — прорычал Владимир. Владимирович.

Положив незаметно для меня маленькую круглую конфетку в носик чайника, Владимир Владимирович попросил меня налить ему чаю. Конфетка звонко шлепнулась в стакан, как только я наклонила над ним чайник. Испугавшись, я чуть не выронила из рук и то и другое.

— Это вам за огурцы! Помните? — сказал Владимир Владимирович.

— Завтра приходите днем, — тихо сказал Маяковский, провожая меня.

На другой день я пришла в "Континенталь" днем.

— Вы поедете в Москву? — спросил меня Маяковский после первых же приветственных слов. — О комнате не беспокойтесь, все будет сделано.

— Нет, Владимир Владимирович, никуда я не поеду, — тихо и решительно ответила я.

— Значит, в Париж желаете? — опять обозлился Маяковский.

— И в Париж я больше не желаю, и в Москву тоже не хочу, и девушкой при Маяковском не буду, — еще решительнее ответила я.

— Ах, девушкой при Маяковском быть не желаете? Может быть, за нэпмана желаете выйти замуж и быть первой киевской дамой?

Я молчала. Слова, которые я могла сказать Владимиру Владимировичу, не были нужны ему.

Пришел Асеев. Я даже обрадовалась его приходу и, побыв еще немного, распрощалась и ушла.

Вечером, на лекции в университете, я попросила Маяковского прочесть стихи "Тов. Нетте". Владимир Владимирович стал читать стихи "Сергею Есенину".

Маяковский уехал, не прислал мне обычного привета перед отъездом.

"Не нужна" — значило это для меня.

"Здравствуйте Наташа!

Опять я, опять в Киеве, с той небольшой разницей, что живу в номере 16

Если я еще не вылез из Вашей памяти буду рад видеть и слышать Вас сегодня же. Жду или вас или ваших вестей от 8 1/2 до 9 1/2

Жму лапу

Привет

Вл. Вл.

6/Х".

Ругая себя, что задержалась в консерватории на какой-то необязательной лекции и получила письмо только около 10 часов вечера, отправилась я в "Континенталь".

— Я боялся, что вы не придете, Натинька, вы ведь могли не прийти, я семь месяцев не писал вам, — говорил, здороваясь, Маяковский.

— Что вы, Владимир Владимирович! Я так рада видеть вас, так рада, что вы зовете меня Натинькой, а не Наташей, как в письме, — сказала я.

— Ну, какая же вы Наташа, раз пришли. Раз пришли, значит — Натинька, — улыбнулся Владимир Владимирович.

В этот приезд Владимир Владимирович мне показался очень изменившимся. Он был как-то тише и даже меньше, чем всегда. Я сказала ему об этом.

— Устал как-то, — односложно ответил Маяковский.

На другой день я видала Владимира Владимировича днем, и меня почему-то не покидало чувство какой-то жалости к нему. Кроме того, мне казалось, что маленький и неуютный номер, в котором он остановился в этот раз, явно говорит о том, что у него мало денег. И мысль, что это может влиять на самочувствие Владимира Владимировича, доводила меня чуть не до слез.

Почти через два месяца я получила письмо от Маяковского из Новороссийска.

"Милая

товарищ

Наташа

Я обещал Вам черкнуть о моем отъезде из Киева. Видите какой я честный не прошло и трех месяцев а я уже с полной добросовестностью пишу. Я хотел конечно отправить эту весть в самую секунду отъезда но в гостинице никаких людев не оказалось а слать красную шапочку мне показалось черезчур торжественным. Надеюсь скоро быть в Киеве. Конечно оповещу Вас об этом трубными звуками и если Вы будете добрая будем друг друга видеть на фоне Владимирской Горки

Жму лапу

Привет

Влад Влад".

Несмотря на то, что в этом письме Владимир Владимирович называл меня опять не Натинькой, а Наташей, я так обрадовалась веселому и бодрому Маяковскому, чувствовавшемуся в каждой строчке, что охотно простила ему это невнимание.

Больше писем от Маяковского до самого его приезда в Киев, в марте 28-го года, я не получала. И приблизительно с самого начала января для меня начались очень тревожные дни. В Киеве появилась пасквильная книжонка Альвека под названием "Нахлебники Хлебникова"[2]. В магазинах эта "книга" не продавалась, ее распространяли в Киеве "друзья" Маяковского, и не так легко мне было заполучить ее в возможно большем количестве экземпляров. Тем не менее через подруг и знакомых я собрала этого произведения штук пятнадцать. Ничего не зная за это время о Маяковском, я терзалась невероятно, представляя себе всякие ужасы: публичные скандалы, анонимные письма и так далее.

Наконец в начале марта появились афиши Маяковского, а затем я получила письмо:

"Милый товарищ

Натинек

Если Вы меня не совсем забыли, на что по правде сказать надежд у меня мало, но если все-таки не забыли — потелефоньте.

Телефон у меня все тот же но комната выросла и стала 43

Буду дома до часу а потом от 6 до 8

Большущий и самый хороший привет

В. В.".

Чтобы застать Владимира Владимировича непременно до часу, бросилась я в "Континенталь", даже не переодеваясь. Захлебываясь и заикаясь, считая необходимым рассказать ему об этом и боясь обидеть его, по возможности осторожнее, говорила ему о всяких сплетнях и гадостях, ходящих по Киеву в связи с выходом книжки Альвека. Говорила, что боюсь, что кто-нибудь затронет этот вопрос на лекции.