Юсуп же не сводил восхищенных глаз с Лили, которая была в том самом полуголом платье, которое поэт привез ей из Парижа по ее списку. Маяковский явно ревновал, хотя среди гостей была Нора Полонская, в которую он был теперь влюблен. Она смущалась, что была в ярко-красном шелковом платье с причудливыми воланами, в котором она приехала с какого-то торжества. «Так и должно быть, — сказала Лиля, — сегодня Володин праздник, и вам полагается быть очень красивой». Лиля вела себя так, как будто все нормально, Маяковский старался не видеть, что Лиля сидела с Юсупом на банкетке и, взяв его трубку, тщательно вытерла черенок и затянулась.

Полонская знала, что Лиля Юрьевна легко относилась к его романам, а связи Норы с поэтом даже как бы покровительствовала. Но все видели, что, если кто-нибудь начинал задевать его глубже, это беспокоило ЛЮ, ибо она навсегда хотела остаться единственной и незаменимой. Поэтому при всех своих дружеских отношениях с Лилей Юрьевной Нора понимала, что власть ее над поэтом была так велика, что в любую минуту брак его с Норой, если бы она ушла от Яншина, мог быть сломан.

ЛЮ считалась знатоком любовных отношений, и многие плакались ей в жилетку, прося совета в трудной ситуации. «Когда молоденький Михаил Яншин бросился ко мне за помощью, чтобы отвадить Володю от Полонской, я посоветовала ему закрыть глаза на их отношения, ведь там ничего серьезного не было, — рассказывала она. — Это скоро кончилось бы, как кончилось с Наташей и с Татьяной. Но если бы Яншин ушел от Норы, как он собирался — все видя, — то были бы две разбитые жизни — его и ее. А так — мы вместе встречались, играли в карты, ездили на скачки, ходили во МХАТ…»

«Там ничего серьезного не было…» Куда уж серьезнее — после выстрела Маяковского Яншин ушел от Полонской. Ведь в предсмертном письме поэт назвал Веронику Витольдовну среди членов своей семьи. Обе женщины до конца дней сохранили дружеские отношения, и ЛЮ считала, что Маяковский по отношению к Норе поступил дурно, написав о ней в предсмертном письме. Письмо на другой день напечатали в газете, и все узнали об их отношениях. Сделал он это, конечно, с благой целью, чтобы обеспечить ее материально, но получилось все трагично.

Теперь, как никогда, Маяковскому нужна была любовь женщины, именно любовь — всепоглощающая, нежная, глубокая, искренняя… Она была нужна ему, чтобы с ней ощутить себя самим собой, вылечить израненную душу, защититься от неприятностей и напастей, которые навалились на него, наконец, устроить нормальную жизнь с любимой женщиной, быть все время с ней… Как она ему нужна именно теперь и именно навсегда! Но снова женщина не идет к нему, снова ускользает. Сколько же можно любить несчастливо?

Весной 1930 года ЛЮ и Брик были в Лондоне, куда ездили навещать ее мать. И это, конечно, усиливало его одиночество, когда он вечером возвращался в пустую квартиру на Гендриковом, где его встречала только бульдожка.

14 апреля утром у него было назначено свидание с Норой. Он заехал за ней в половине девятого на такси и, узнав, что в половине одиннадцатого у нее очень важная

Стоят (слева направо):Сестры в Сокольниках, 1925 год

Роман Якобсон, Лиля, Эльза,

1903 год

В центре в белой шляпе — Лиля, слева от нее — родители, 1906 год

1924 год. Фото А. Родченко

1922 год

С Владимиром Маяковским, 1915 год

Слева направо: Надежда Штеренберг, Николай Денисовский, Лиля Брик, Лев Гринкруг, 1920 год

Брики — молодожены, 1913 год

ЛЮ, Евгения Гавриловна Соколова-Жемчужная, Осип Брик, 1930-е годы

Сидят: Маяковский, ЛЮ, Ольга Третьякова. Стоят: Пастернак, Эйзенштейн. На встрече в ВОКСе с японским писателем Наито Тамидзи в 1924 году

ЛЮ и Осип Брик, 1932 год

Конец 1920-х годов

В Гендриковом переулке, 1927 год. Фото А. Родченко

ЛЮ монтирует фильм *Стеклянный глаз», 1928 год

1932 год

1930-е годы

ЛЮ позирует художнику

репетиция с Немировичем-Данченко, расстроился и стал нервничать.

Через несколько лет Вероника Витольдовна вспоминала, что, когда она приехала к нему на Лубянку, он запер дверь и, положив ключ в карман, стал быстро ходить по комнате и требовать, чтобы она с той же минуты, без всяких объяснений с Яншиным, осталась здесь, в этой комнате. С Яншиным он поговорит сам, а ее больше к нему не пустит, что он сейчас все купит, привезет сюда и она не будет ни в чем нуждаться…

«Я говорила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться с ним сейчас же, ничего не сказав Яншину. Я по-человечески достаточно люблю и уважаю мужа и не могу так с ним поступить. Вот и на репетицию я обязана пойти, потом домой, скажу все Яншину и вечером перееду к нему совсем».

Да простит нас Вероника Витольдовна — не было ли обещанное ею Владимиру Владимировичу в порыве жалости и утешения «вечером переехать к нему совсем» попыткой успокоить его и привести в чувство, чтобы вырваться из этой опасной запертой комнаты? И не понимал ли этого сам Маяковский, настаивая, чтобы «все было немедленно — или совсем ничего не надо».

Кто знает?

Он терял голову от любви и отчаяния. Те строки, что он написал на пороге жизни, он мог бы повторить на пороге смерти:

Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, — отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?!

Еще мгновенье, и возлюбленная, смысл и спасение его дальнейшей жизни, уже висевшей на волоске, — уйдет! В который раз! Но даже любовь такого человека в тот миг ее не остановила. И она ушла.

«Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери, — писала Полонская. — Раздался выстрел. У меня подкосились ноги, я закричала и металась по коридору: не могла заставить себя войти. Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновенье, в комнате еще стояло облачко дыма от выстрела. Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди было крошечное кровавое пятнышко. Я помню, что бросилась к нему и только повторяла бесконечно: