Лиля Юрьевна любила Плисецкую со всем ей присущим максимализмом. Ни один спектакль не проходил без огромной корзины цветов, которую она посылала ей из магазина на Арбате. Сохранилась записка от 5 ноября 1952 года, написанная крупным почерком ЛЮ: «Майинька! Любименькая! Догадайтесь, от кого эти цветы… Обнимаем, целуем до хруста костей». Тогда еще у балерины не было Сонма поклонников, забрасывающих ее цветами с ярусов. Часто эта корзина бывала единственной. И надо помнить, что денег тогда у Майи было мало — братья еще учились, и она тянула всю семью. Не всегда можно было купить то, что нужно. И Лиля Юрьевна посылала ей сотню мандаринов в ящике или просила меня (угрызаясь совестью) отвезти ей огромную коробку засахаренных фруктов из Восточного магазина на Арбате, которые Майя обожала. Каждый день они подолгу говорили по телефону: как прошла репетиция? какие литературные неприятности у Василия Абгаровича? все еще болит нога у брата Алика? с кем следующая «Раймонда»? что за скандал опять учинила Марина Семенова? и т. д. Они виделись часто, и Лиля Юрьевна бывала ей очень рада. ЛЮ была щедра, и элегантная парижская блузка, подаренная ею Майе в те годы, значила для той больше, чем сегодня, может быть, сорти да баль от Кардена. В те годы каждая пара туфель, каждая юбка были проблемой. А молодая балерина, естественно, хотела быть нарядной — она была уже популярна, и всюду на нее смотрели. Лиля Юрьевна радовалась, когда парижская кофточка, присланная Эльзой, оказывалась ей мала, а Майе в самый раз. Однажды она подарила Майе испанское черное трикотажное платье с бахромой, потому что оно ей очень шло. А как-то у Майи для новогоднего бала в ЦДРИ не было вечернего платья и ЛЮ купила нечто воздушно-белое и элегантное у жены Юрия Файера, Майя была в нем наряднее всех на балу… Поначалу Плисецкая могла платить только любовью и признательностью, но, когда пришла всемирная слава и у нее появилась возможность доставлять Лиле Юрьевне радость, она в долгу не осталась.

Однако не это было главным в их отношениях. К творчеству балерины Лиля Юрьевна всегда относилась восторженно, но объективно. Она говорила ей все без прикрас: и что на сцене были видны два лишних кило, «и почему вы сделали шене на полупальцах, когда поставлено на пальцах?», и что хитон странный, а шаровары ее толстят, и пусть она наденет другой костюм. «Но что я могу надеть на Зарему, кроме шаровар? И вообще Лиле этот балет не нравится, зачем она мне все время об этом говорит, — сетовала Майя. — Это меня расхолаживает, я же люблю свою роль, мне она интересна, а Лиля меня ругает. Она говорит, что я не имею права выглядеть плохо в этих проклятых шароварах и что все это старомодно!» Но она продолжала танцевать «Бахчисарайский фонтан» («Я ведь служу в театре») среди колонн, увитых розочками, хотя внутренним чувством художника уже ощущала глухие подземные толчки нового, нарождающегося искусства и, может быть не вполне осознанно, стремилась к спектаклям, в которых со временем выйдет на сцену, вызвав анафему дирекции и восторг публики во всем мире. И тогда сбудутся пожелания Лили Юрьевны, и Майя всех затмит в костюмах от Кардена и Сен-Лорана, но сколько крови это будет стоить балерине и сколько лет на это уйдет!

«Работа актера, в сущности, начинается после премьеры, — говорил Мейерхольд. — Я утверждаю, что спектакль на премьере никогда не бывает готов, и не потому, что мы не успели, а потому, что он «дозревает» только на зрителе… Сальвини говорил, что он понял Отел- ло только после двухсотого спектакля. Наше время — время других темпов, и потому, сократив вдесятеро, скажем критикам: судите нас только после двадцатого спектакля». Плисецкая так ценила мнение людей, которые были для нее авторитетом, что, не дожидаясь двадцатого спектакля, звала Лилю Юрьевну с Василием Абгаровичем на генеральную репетицию, когда роль впервые проверялась на публике. И не было случая, чтобы они не откликнулись и Лиля Юрьевна не сказала бы ей все без прикрас (обычно прикрас и не требовалось). Но чтобы «генералка» прошла без ЛЮ? Такого никто не упомнит.

У Лили Юрьевны была теория, что художник должен страдать, испытывать лишения, чтобы создать настоящее произведение. Приводила в пример Достоевского, Маяковского. Маино время было нелегким, и она, наоборот, считала, что лучше иметь хорошие условия, однако всегда эти «хорошие условия» отсутствовали, и всего ей приходилось упорно и долго добиваться. Она с первых же шагов на сцене озадачила изяществом классических линий в сочетании с чувством современности. Это было необычно, что и породило растерянные рассуждения балетмейстеров: «Какая же ты Зарема? Тебе надо танцевать кроткую Марию». Но в «Бахчисарайском фонтане», даже в ту пору казавшемся архаичным, задыхаясь среди изобилия шальвар, кальянов и тюбетеек, ее Зарема взрывала мещанский мирок ориент-балета ничем не стесненной экспрессией танца.

«Почему ей не дают танцевать то, что она хочет и может! — возмущалась Лиля Юрьевна. — Что у них там за балетмейстеры? Неужели эти дураки не видят, что она создана для «Лебединого»?!»

«Какая же ты Одетта? Твое дело — знойная Зарема!» — твердили ей, отговаривая от «Лебединого озера». Но она его отвоевала, она танцевала Одетту-Одилию по всему миру, и ни один, кто видел Плисецкую в этом балете, не забудет ее.

«При чем тут Китри? Твое дело — нежная Одетта», — услышала она, когда захотела танцевать в «Дон Кихоте». «Опять двадцать пять», — заметила по этому поводу ЛЮ. Майя долго добивалась Китри. Сначала ей дали небольшую вариацию в четвертом акте, и зрители устроили ей такую овацию посреди действия, что спектакль задержался на четырнадцать минут.

Ни один балет не был ей предложен, всего она добивалась страдая, и никак не разделяла теорию Лили Юрьевны, что мучения украшают создания художника.

И Майю, и Родиона Щедрина ЛЮ знала еще до того, как они познакомились друг с другом. И знакомство это произошло у нее в доме. «Однажды мои друзья Лиля Юрьевна и Василий Абгарович предложили мне послушать запись их домашней фонотеки, — писал Щедрин. — Я услышал, как Плисецкая пела музыку Прокофьева из балета «Золушка», и запись меня поразила. Прежде всего то, что у балерины оказался абсолютный слух — все мелодии и даже подголоски она воспроизводила точно в тональности оригинала, а ведь в то время музыка Прокофьева была достаточно трудна для восприятия. Несколькими днями позже к Лиле Юрьевне пришел в гости знаменитый актер Жерар Филипп. Она пригласила нескольких писателей, художников, Майю, меня… Так мы познакомились».

И двадцать пять лет две семьи Плисецкая — Щедрин и Брик — Катанян нежно дружили и в чем-то сотрудничали. Щедрин писал музыку к пьесе Катаняна, еще будучи студентом. Молодая семья очень считалась со вкусом и умением ЛЮ устраивать уютное жилье, и многое в их квартире сделано было по ее совету. В 1963 году они переехали в кооперативную квартиру на улицу Горького. И ЛЮ ездила с ними по магазинам, выискивая что-то красивое и удобное, и советовала, какие мелочи привезти для жилья с гастролей.

Унижения и несправедливости, которым подвергали Майю в театре много лет, вызывали у ЛЮ огромное сочувствие и страстное желание помочь. Унижения? У Плисецкой? Да, именно у нее, как ни у кого другого в театре.

В 1953 году уже вспыхнули зарницы неприятностей, которые будут терзать балерину годы. Годы! Вот ее рассказ по возвращении из Индии в 1953 году: «Из Рима в Дели лететь несколько часов, а вечером там сразу концерт. Я села на переднее место, а наш хмырь-стукач стал меня сгонять, чтобы сесть самому. «Нет, я не сойду, я классическая танцовщица, мне нужно вытянуть ноги, иначе они затекут. Мне же вечером танцевать!» — «Я тебе покажу, какая ты классическая танцовщица», — пообещал он мне».

И слово сдержал. Обо всех «невыездных» безобразиях, обидах и несправедливостях с гневом и болью написано самой Плисецкой в ее книге. Но расскажем, как все же восторжествовала справедливость, поскольку не последнюю роль здесь сыграла Лиля Юрьевна.

Итак, Плисецкая «невыездная», меченная клеймом КГБ. Весь театр ездит по миру, а его прима сидит дома и смотрит в окно на очередь в Мосторг. Каких только попыток не предпринимала Майя, но вырваться из клетки не могла. Лиля Юрьевна, сочувствуя и расстраиваясь, решила, что Майе надо написать письмо Хрущеву и передать его через Арагона, который был в это время в Москве. «Писать нужно на самый верх. Однажды мне помогло письмо Сталину о Маяковском. Теперь Плисецкая должна написать Хрущеву, только ему!» — настаивала она.