– Вы ставите передо мной сложную задачу, – ответил незнакомец. – Признаюсь, я не большой знаток по части книг, кроме тех, которыми можно занять время в поезде, хотя, по-моему, есть заслуживающие внимания труды по астрономии, сельскому хозяйству и искусству изготовления бумажных цветов, да еще пара-тройка руководств, как пользоваться глобусом. Но боюсь, что по менее очевидным областям жизни вам не найти ничего такого, что заслуживало бы доверия. Хотя, постойте, – добавил он. – Вы читали Габорио?

Мистер Роллз вынужден был признаться, что никогда даже не слышал этого имени.

– У Габорио вы можете найти кое-что для себя полезное, – продолжил незнакомец. – По крайней мере он наводит на определенные раздумья. К тому же его весьма ценит князь Бисмарк, так что вы будете терять время, так сказать, в хорошей компании.

– Сэр, – сказал священник, – я бесконечно обязан вам за любезность.

– Вы уже с лихвой отблагодарили меня, – сказал его собеседник.

– Чем же? – поинтересовался Саймон.

– Необычностью просьбы, – ответил джентльмен и с вежливым жестом, как будто испрашивая разрешения, снова взялся за «Фортнайтли ревью».

По пути домой мистер Роллз купил книгу о драгоценных камнях и несколько романов Габорио. Последние он жадно читал и просматривал до самого позднего вечера, но, хоть они и подсказали ему несколько неожиданных идей, о том, как поступать с украденными драгоценными камнями, в них не было ни слова. К его неудовольствию, выяснилось, что вся полезная информация там скрыта слоями романтического пустословия, а не собрана в строгом порядке, как делается в пособиях, и он пришел к выводу, что хоть автор и уделял много внимания интересующей его теме, но был совершенно незнаком с таким понятием, как научный подход. Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что характер и ловкость месье Лекока вызвали у него восхищение.

«Это был действительно великий человек, – размышлял мистер Роллз. – Этот мир он знал не хуже, чем я знаю «Свидетельства» Пейли. Все ему было по плечу, за что бы он ни брался, причем даже в самых отчаянных ситуациях. Боже! – неожиданно воскликнул он. – Не это ли главный урок для меня?! Я должен сам научиться распиливать камни».

Он сразу почувствовал себя так, будто затруднительное положение уже осталось позади. Ему вспомнилось, что он знавал когда-то одного ювелира, некоего Б. Маккэлока, жившего в Эдинбурге. Наверняка он с радостью научит его основам своей профессии. Несколько месяцев, возможно, лет тяжелого и грязного труда, и у него хватит умения и хитрости на то, чтобы самостоятельно распилить и с выгодой для себя продать Алмаз раджи. А потом он сможет вернуться к своим исследованиям. Богатому и не обремененному мирскими заботами о насущном ученому будут завидовать все. Золотые видения преследовали его всю ночь, и проснулся он с первыми лучами солнца посвежевшим и в прекрасном расположении духа.

В тот день полиция должна была опечатать дом мистера Рэберна, и это послужило прекрасным поводом для отъезда. Ощущая небывалую легкость на сердце, он собрал вещи и отправился с ними на Кингз-Кросс. Оставив свой багаж в камере хранения, он вернулся в клуб, чтобы скоротать время до поезда и пообедать.

– Если собираетесь сегодня обедать здесь, Роллз, – сказал ему кто-то из знакомых, – можете увидеть двух самых замечательных людей в Англии: принца Флоризеля Богемского и старика Джека Ванделера.

– О принце я слышал, – ответил мистер Роллз, – а с генералом Ванделером даже пару раз встречался в обществе.

– Генерал Ванделер – осел! – заявил его собеседник. – Это его брат – Джон[7], известный искатель приключений, знаток драгоценных камней и один из самых умных дипломатов в Европе. Вы разве не слышали о его дуэли с герцогом де Валь д’Оржем? О его злодеяниях и всех тех зверствах, которые он совершил, когда был диктатором Парагвая? Или о том, как он нашел пропавшие драгоценности сэра Самюэла Ливая? О тех услугах, которые он оказал правительству во время индийского мятежа? Об услугах, которые очень помогли правительству, но которые оно так и не решилось признать? Право слово, я уж и не знаю, что в таком случае можно называть славой… Или, если угодно, скандальной известностью, потому что к Джеку Ванделеру удивительно подходят оба эти понятия. Поспешите вниз, – продолжил он. – Найдите столик поближе к ним и держите ухо востро. Услышите много интересного.

– Но как мне узнать их? – спросил священник.

– Как узнать?! – поразился его друг. – Да принц – один из красивейших людей в Европе. Если и есть человек, который выглядит как настоящий король, так это он. Ну а Джек Ванделер – если вы можете представить себе Одиссея в семьдесят лет с сабельным шрамом через все лицо, так это он. Как узнать! Да их невозможно не заметить даже в толпе зрителей на Дерби!

Роллз поспешно направился вниз в столовую. Его знакомый не соврал. Эту пару нельзя было не узнать. Старик Джон Ванделер сохранил поразительную для своих лет форму, не оставляло сомнений, что этот человек наделен богатырской силой и привык сносить тяготы и лишения. Он не походил ни на фехтовальщика, ни на моряка, ни на того, кто свободно чувствовал себя в седле; в нем как будто соединялись все эти типажи, он словно собрал в себе навыки и сноровку, необходимые для всех этих занятий. Открытое лицо, орлиный профиль, выражение высокомерное и заносчивое – весь его вид говорил о том, что это человек действия, натура решительная, жесткая и неразборчивая в средствах. Густые седые волосы и глубокий сабельный шрам, пересекавший нос и висок, придавали какую-то первобытную дикость лицу и без того примечательному и грозному.

В его компаньоне, принце Богемском, мистер Роллз с изумлением узнал джентльмена, который посоветовал ему почитать Габорио. Принц Флоризель, редко посещавший этот клуб, почетным членом которого (как, впрочем, и почти всех остальных) являлся, несомненно, дожидался Джона Ванделера, когда Саймон накануне вечером обратился к нему за советом.

Остальные обедавшие скромно расселись по углам столовой, предоставив паре знаменитостей определенную долю уединения. Но молодой церковник, не почувствовав благоговейного трепета перед столь выдающимися особами, направился в их сторону и смело сел за ближайший стол.

Такого разговора молодому ученому действительно слышать еще не приходилось. Бывший парагвайский диктатор рассказывал о многочисленных и удивительных приключениях, происходивших с ним в разных уголках земли, а принц сопровождал его повествование комментариями, которые умный человек нашел бы даже более интересными, чем сам рассказ. Таким образом, две формы проявления человеческого опыта, соединившись, предстали перед молодым священником. Он не знал, кем из них восхищаться больше: отчаянным практиком или же тонким знатоком; человеком, который увлеченно рассказывал о собственных деяниях и пережитых опасностях, или же тем, кто, подобно Богу, знал все, не испытав ничего. Манеры каждого из них в полной мере соответствовали их роли в беседе. Диктатор отличался резкостью выражений и жестов, кулак его то сжимался, то разжимался, а то и грубо обрушивался на стол, зычный голос звучал громогласно. Принц же, напротив, казался воплощением вежливой уступчивости и царственного спокойствия. Малейшее движение, мельчайшее изменение интонации его голоса значили куда больше, чем все крики и размахивания его компаньона. Если он и рассказывал о собственных приключениях, что, должно быть, случалось довольно часто, делалось это с таким спокойным видом, что совершенно не выделялось на фоне остальных его слов.

Наконец речь у них зашла о недавних ограблениях и об Алмазе раджи.

– Этому камню лучше бы покоиться на дне моря, – заметил принц Флоризель.

– Я ведь тоже Ванделер, – ответил диктатор. – Поэтому ваше высочество должно понимать, что я не могу с этим согласиться.

– Я говорю с позиций государственной политики, – сказал принц. – Вещи настолько ценные должны находиться в коллекции какого-нибудь вельможи или храниться в сокровищнице великой державы. Отдавать их в руки простым смертным – все равно что назначать цену самой добродетели, и, если бы раджа Кашгара (а этот вельможа, насколько я понимаю, человек весьма просвещенный) хотел отомстить европейцам, он не мог бы достигнуть своей цели скорее, как послав нам это яблоко раздора. Не существует такого целомудрия, которое устояло бы перед подобным искушением. Даже я сам, несмотря на то что у меня достаточно собственных привилегий и обязанностей, даже я, мистер Ванделер, не поручусь, что, если бы он попал ко мне в руки, я бы не поддался влиянию этого одурманивающего камня. Ну а что касается вас, настоящего ценителя камней и профессионального охотника за алмазами, я не верю, что в полицейском справочнике найдется такое преступление, которое вы не совершили бы, – я не верю, что у вас есть такой друг, которого вы с готовностью не предали бы, – не знаю, есть ли у вас семья, но, если бы была, я утверждаю, что вы пожертвовали бы собственными детьми, и все это ради чего? Не для того, чтобы обогатиться, и не для того, чтобы сделать свою жизнь приятней или добиться большего уважения, а только лишь ради того, чтобы иметь возможность называть этот камень своим те пару лет, которые вам остались до смерти, ради того, чтобы открывать сейф и любоваться им, как другие любуются картинами.