Поиск
* * *
Опять гусары вроде в моде,
И тот не друг им, кто не пьян,
А тот плебей, кто не выводит
Свой древний корень от дворян.
Опять усы в цене у женщин,
С десантом буйным — на ландшафт,
И «Очи черные» не меньше
Чем до утра, на брудершафт.
Рыдают томные гитары
В чаду запойном и в дыму…
Пора очнуться вам, гусары,
Вы не у Врангеля в Крыму.
* * *
Лучше — в гордой нищете,
Чем — с позором на щите.
Лучше — улицу мести,
Чем у подлости в чести.
Лучше — злоба от врага,
Чем — кусок от пирога.
Лучше — с славою расчет,
Чем без Родины почет.
ПОСВЯЩЕНИЕ
И вновь завистливая злоба
У твоего — теперь уж — гроба
Хотела встать мне поперек,
Но я ее предостерег.
Пока в салоне самолета
Она по памятке, с зевотой,
Твердила скорбный ритуал,
Я твой порог переступал,
Чтоб не в порядке учрежденном
Поклон положенный отдать,
А, горьким счастьем награжденный,
Наедине поцеловать.
* * *
Даже и хмель превращается в уксус
В старом вине…
Долго ли виться казачьему усу
В лютом огне?
Даже тобою, походная бурка,
Кормится моль…
Вот и на сердце стирается шкурка —
Рана сквозь боль.
В вешнем дыму с чебрецового склона,
В россеве слез
Вижу я дна обмелевшего Дона
Кость.
* * *
И еще на обрыве вешенском,
Где отныне не гаснет пожар,
Из цветов полевых накошенный
Я увидел бесценный дар.
Был в стакане он с гранями синими,
Прислоненном под самый портрет,
И в росе, как в слезах Аксиньиных,
Этот ландышей первоцвет.
И тотчас же привиделось взору,
Как из леса их бережно нес
На рассвете в станицу Григорий
В неумелой руке через мост.
А потом у могилы высокой
С недодуманной думой своей
Он стоял, навсегда одинокий,
Чтоб уйти до прихода людей.
* * *
Не за то ли ты, амброзия,
Обрекла меня страдать,
Что своей любимой прозе я
Стал все чаще изменять?
Иль за то твоей, амброзия,
Так отравлен я пыльцой,
Что не внял твоей угрозе я
Поберечь свое лицо?
То ли это ты, амброзия,
То ли ветер, то ли зной…
Почему ж и на морозе я
Обжигаюсь вдруг слезой?
* * *
Коль о любви подумать строго,
Она — не в роще соловьи
И не подкова у порога,
Она — страданье и тревога,
И бесконечная дорога,
И красный цвет моей крови.
* * *
Саше
Из юности бурной,
Из самой войны
Женщина в бурке
Глядит со стены.
И днем неотлучно
Меня стережет,
И ночью вдруг жгуче
Глазами сверкнет.
Чужая и близкая,
Та и не та,
С замерзшей улыбкой
Надменного рта.
Нашла, безусловно,
Художника кисть
В ее родословной
Внезапный каприз,
Когда из тумана
Ворвался в роман
С рязанскою Анной
Поляк Юлиан,
Тогда же назначив
И мне в эту смесь
Добавить казачью
Любовную песнь —
Для той, что, как радость,
Явилась сквозь дым,
Едва не украдена
Кем-то другим,
Для той, что, из ниши
Подавшись слегка,
Потомственной Мнишек
Глядит свысока,
Победно-печально
Глядит со стены
Из рамы овальной
Глазами войны.
* * *
Как будто с мегагерцами
Приходит позывной,
Когда стучится в сердце
Тот номер фронтовой.
И, словно медь фанфарная.
Опять на твой порог
Зовут, родная армия,
Ростов и Таганрог,
Высоты обожженные
И, явно ж неспроста,
С названием Соленая
Меж нами высота.
И в памяти нетленная
Товарищей семья:
Редакция военная,
Армейская, твоя.
И вот уже воочию
Я вижу тут как тут
Бессонный твой, рокочущий
Ночами «ундервуд».
И тем вражду я прочную
Друзей своих снискал,
Что я тебе не в очередь
Заметки диктовал.
Но тем сильнее жжение
На сердце этих строк,
Взывающих к сражению
За город Таганрог.
* * *
Опять, как видно, перемены
В моей фортуне, коль с утра
Друзей ликующих сирены
Трубят, как прежде, у двора.
Опять я, стало быть, отмечен,
И награжден, и — на коне,
И руки мне кладут на плечи,
И губы тянутся ко мне.
Идут и едут вереницей,
Шумят, как горная река,
И, дескать, есть в пороховницах
И есть в ножна́х у казака.
И я целуюсь с ними, грешен,
Секрет единственный храни,
Что, если снова буду спешен
Судьбой лукавой я с коня,
То снова буду я утешен
Лишь той, что слева от меня.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: