И, конечно, баллон неминуемо бы разбился, не сумей Владимир перехватить его на кривой пикирования.

Если б кто видел в этот миг мордочку находящегося в банке зверька! Казалось, он кричал что-то зверски непечатное.

Между тем, другая, уже выпущенная на свободу крыса, невзирая на эту суету, по-прежнему сидела там же, куда выпала из баллона – возле ног Владимира. Только когда Хлобыстин наконец достал черный пакет из кармана Владимира и начал с шуршанием судорожными движениями расправлять его, она сорвалась и помчалась по булыжникам в сторону Василия.

Доскакав до тротуара, крыса не запрыгнула на него, а резко остановилась.

– Где эта сволочь? – крикнул стоявший у стены Наводничий. – Она не в кадре!

– Вон, встала под бордюром, – ответил Григорий, показав пальцем. – Сейчас я ее шугану оттуда.

Хлобыстин кинулся к крысе.

Та дожидаться не стала и потрусила в сторону Исторического музея вдоль тротуарного ребра, находясь, таким образом, по-прежнему вне зоны видимости глядящего в видоискатель Василия.

Григорий остановился.

– Вот гадина, уходит! – сказал он. – Вовец, давай ей наперерез, зайдешь оттуда, а я тогда – отсюда.

Осташов, не приближаясь к крысе, побежал по брусчатке параллельно тротуару, обогнал животное, а затем резко сменил направление и в три прыжка достиг бордюра. Грызун оказался в тисках и замер на месте.

Владимир и Григорий начали медленно сходиться, так что крысе оставалось два пути – либо на север, то есть на тротуар, либо на юг, на открытое пространство площади. Какое бы решение зверек ни выбрал, в любом случае он должен был предстать перед фотообъективом.

– Вася, лови момент, сейчас покажется, – сказал Хлобыстин.

– Отлично, мужики, – сказал Наводничий. – Теперь оба сделайте вид, что никого не гоняете, а просто как бы идете.

Крыса вскочила на тротуар. Стала оглядываться. Василий принялся снимать.

– Нормально в принципе, – оценил он.

Впрочем, уже через несколько секунд крыса, сориентировавшись на местности, метнулась под стену ГУМа и побежала вдоль нее прочь от Василия.

Наводничий, не прекращая съемку, погнался, было, за ней, но быстро прекратил преследование.

– Нет, это уже совсем не то, – сказал он. – Фон – говно.

В этот момент крыса обернулась, и если бы кто-то видел ее с близкого расстояния, этот кто-то мог бы поклясться, что на ее морденке появилась злорадная ухмылка. И, между прочим, вполне возможно, ухмылялась она не только потому, что ускользнула от надоедливой съемочной группы, а еще и потому, что увидела, оборотясь, что теперь уже над самой съемочной группой нависла угроза: по площади к эпицентру событий неспешно, но вполне целенаправленно приближался милиционер.

Друзья пока не замечали его.

– Ну как, получилось? – спросил Василия Владимир.

– Как тебе сказать? В системе «зачет-незачет» – однозначный зачет, но если по баллам – не «на отлично». Кремлевская зубчатка на первых снимках, конечно, будет видна, но все-таки фон немного не тот, который я хотел. Хотя, с другой стороны… с другой стороны…

Наводничий наконец увидел опасность, которая надвигалась с другой стороны площади – опасность в форменной одежде и с кобурой на бедре.

– Мужики, не оборачивайтесь – мент. Еще не близко. Вова держи пакет перед собой и не поворачивайся. Не поворачивайся, я тебе говорю. Выпусти крысу, быстро. Успеем доснять. Гриша стань плотно рядом с ним, прикрывай. Только без суеты.

Хлобыстин придвинулся к Осташову.

– Помочь?

– Да ну, – спокойно ответил Владимир, – расслабься, я сам.

– Погодь, дай-ка мне на секунду, – сказал Григорий.

Он взял баллон (прямо с пакетом) из рук Осташова.

– Вот так мы ее, вот так… – держа баллон одной рукой за дно, а второй за горловину, Хлобыстин несколько раз энергично встряхнул его, – отмудохаем.

– Зачем? – сказал Владимир. – Ты же убьешь ее!

– Крысу так просто не убьешь. Зато теперь эта контуженная стерва быстро не сбежит.

Григорий открыл крышку и перевернул стеклотару вверх дном.

Крыса шмякнулась на асфальт тротуара и завалилась набок с закрытыми глазами. Это было жалкое зрелище. Окажись животное в таком виде на старте крысиных бегов, на него не принял бы ставки даже самый прожженный и бессовестный букмекер, только махнул бы рукой и сказал: «Бог с вами, господа, отступитесь – дохлое дело».

– Сдохла? – гневно спросил Наводничий. – Ты что натворил, дубина?

Однако крыса очнулась и поднялась на ноги. Глазки ее открылись.

– А! О! – сказал довольный Василий. – Извини, Гришань, я был не прав. Так в самый раз.

Он стремительно, но при этом очень плавными, текучими движениями занял позицию, которая позволяла включить в фон кадра Спасскую башню (вместе с топающим по площади милиционером) и начал фотографировать.

– Не волнуйтесь, мент теперь ничего не подумает, – сказал Наводничий.

– А если даже и подумает, то как докажет, что это наши крысы? – сказал Григорий. – Пустая банка – не улика. Мало ли зачем она нам. Может, мы на рынок за развесной сметаной собрались.

– За тремя килограммами? – подначил его Владимир и усмехнулся.

Сам Осташов никакого волнения по поводу появления на сцене милиционера не испытывал: рухнувшая любовь и разбитое сердце сделали его нечувствительным и безрассудным.

– Да, за тремя килограммами. А чего, нельзя? Может, мы сметану очень любим, – огрызнулся Хлобыстин.

– Нет уж, Гришенька, – сказал Владимир, – придется ответить по всей строгости законодательства Российской Федерации.

– За что это?

– А за то, что крыс тут набросали.

– Да где набросали, бубенть? – Григорий все еще не понимал, что Владимир шутит. – Первая вообще вон уже где – хрен знает где. Ее к нам уже никто не пришьет.

– А! Вот вы и сознались, гражданин подследственный. Значит, дальняя крыса тоже ваша? Ага! Две крысы. Так и запишем в протокольчик: стадо крыс, – Осташов закусил удила. – Значит, пишем: намеренно бросили несколько крыс по очереди – сначала одну, а потом еще вторую. Это уже пункт статьи под названием «Систематически».

– Причем, – подхватил игру Наводничий. – Обратите внимание, крысы особо крупных размеров. Это – дополнительное отягчающее обстоятельство. Уж ты-то, Гриш, знаешь, что такое «в особо крупных». С твоим-то опытом антиобщественной деятельности. Я имею в виду компот из особо крупных абрикосов.

– Идите в жопу, – Хлобыстин набычился. – Вы сами – две крысы.

– И обратите внимание, ваша честь, – все более распаляясь и входя в роль прокурора, снова вступил Владимир. – Имеются еще пункты. – Он начал загибать пальцы. – По предварительному сговору – раз. Группой лиц – два. А то, что на Красной площади, – так это уж, извините, это вообще уже политика, измена родине! За такое – вышак!

– Согласен, товарищ, это заговор, – продолжил, по-ленински картавя, Василий, который уже перестал снимать. – Архиопаснейший заговор, батенька! Крысиное гнездо контрреволюции в самом сердце Москвы!

– Слышь, ты, Ильич хренов, – сказал Григорий. – Пошли отсюда, пока до нас не докопались. Ты уже отснялся?

– Отснялся, – ответил Наводничий и, продолжая дурачиться, снова обратился к Осташову, перейдя при этом на характерный кавказский акцент Сталина. – И еще вот что скажу, вам, товарищ Берия: давно пора раздавить гидру правой и левой оппозиции. Если гидра не с нами, она – против нас. Если врачи-убийцы не сдаются, их уничтожают.

– Так, вы чего это тут собрались? – вступил в разговор приблизившийся наконец милиционер, которого друзья уже всерьез не воспринимали. – Несанкционированный митинг?

– Да нет, просто фотографировались на память, – ответил Василий, пряча фотоаппарат в кофр.

– И больше ничего?

– А еще клеймим позором, – Наводничий, благополучно закончивший съемку, был настроен побалагурить.

– И кого клеймим? Чтоб клеймить в общественном месте, надо письменное разрешение мэрии, – сказал милиционер.

– Вот, это чудовище клеймим, – Василий кивнул на крысу и двинулся к ней.