Все, он спугнул ее навсегда. Так с тоской думает Володя. Но бабочка, полетав немного, вновь садится на тот же самый цветок. Такого не бывает, так не может быть, но это так. Вот она, совсем близко – если не сдерживать дыхание, то оно даже может потревожить ее. Ну, теперь он ее не упустит! Руки тянутся вперед. Медленно-медленно. Только не надо спешить! Неожиданно она, пару раз нервно взмахивает крыльями, словно собираясь взлететь. Нет, если действовать такими темпами, ее можно и упустить, мелькает в голове Володи, и он делает резкое движение, и бабочка, почуяв неладное, взметается вверх. Володя замирает как вкопанный и не убирает рук – черт возьми, она должна, должна снова сесть на этот цветок, думает он словно в тумане. И происходит чудо, которое ему чудом уже не кажется, бабочка, не понимая грозящей опасности, действительно садится на прежнее место. Ну, все – ты моя, думает Володя. Он облизывает пересохшие губы. Больше он не оплошает. Сейчас-сейчас. Но в душе проскальзывает сомнение: а если она опять успеет среагировать? В глазах рябит от напряжения. Он хлопает ладонями и сразу же разнимает их, поскольку решает, что она успела вырваться, и вдруг до него доходит, что он напрасно открыл ловушку – бабочка была в руках, она точно была там, она попалась, а он отпустил ее! Бабочка неуверенно машет помятыми крыльями, делает несколько кругов около куста, затем летит выше и дальше, и дальше, и скрывается из виду… Ну и черт с ней, все равно она с такими обтрепанными крыльями в коллекцию не годится, думает Володя, пылая от обиды, задыхаясь от ненависти к себе…

Да с бабочками ему не очень везло. Трудно было добыть также и большую стрекозу. Впрочем, за стрекозами он охотился редко. Высыхая, эти вертолетики теряли свое очарование, потому что мутнели их выпученные глаза. Только у живых стрекоз (особенно у крупных – дозорщиков) можно было наблюдать непередаваемый, переливающийся из синего в зеленый и обратно, глубокий цвет глаз.

Другое дело кузнечики с их мелкими, невыразительными гляделками. Хотя у этих (во всяком случае, у некоторых из них – у красноперок) была своя изюминка – роскошные, малиновым баяном распахивающиеся крылышки. Кстати, вот тоже вроде бы шустрая братия, однако их Володя всегда ловил с легкостью. Причем, обходился без сачка или какого-либо другого снаряжения.

Но кого нельзя было взять голыми руками – это шмелей, пчел и ос. А самым опасным среди летунов считался красноголовый шмель – так мальчишки называли мощное, похожее на шершня насекомое длиной около четырех-пяти сантиметров. Вспомнив о нем, Осташов отчетливо представил себе этого демона, который и в самом деле имел красную либо оранжевую голову, снабженную устрашающими клещами челюстей. Крылья – дымчатые, желто-коричневые, отливали иссиня-вороным, металлическим блеском. На внешней стороне мохнатого черно-коричневого брюшка – четыре крупных желтых пластины, которые блестели, как бы постоянно выдавая (в четырех экземплярах – для дураков) предупреждающий светофорный знак «Движение запрещено». Оканчивалось брюшко пятью жалами – Володя подсчитывал.

Свирепый вид этих истребителей внушал пацанам страх и почтение. Но красноголовых, тем не менее, ловили. И очень просто – надев на руку отцовскую кожаную перчатку. (У самих ребят кожаных перчаток не было: кто ж им купит трепать такие дорогие вещи?) Иногда красноголовых держали на поводке, словно летучих собачек. То есть обвязывали этого шмеля обычной ниткой в том месте, где грудная часть туловища соединялась с брюшной, и нитка (длинной метр-полтора) становилась поводком. «Выгуливать» такого шмеля во дворе было чертовски престижно и приятно. Но и страшно – порой он вдруг направлял свой грозный полет в сторону владельца…

Несколько лет спустя, уже в Москве, старшеклассник Осташов узнал, что насекомое, которое он в Ростове называл красноголовым шмелем, – никакой не шмель. И не оса. И не шершень. А – сколия, паразит личинок жуков-носорогов. Scolia maculata – сколия-гигант. Это выяснилось в Музее зоологии МГУ, куда Володя отправился вместе со всем классом на экскурсию. Там же он окончательно убедился в том, что бабочка, так и не пойманная им у куста жасмина, зовется махаон (это он знал и раньше, но не был уверен). А вот большие кузнечики с красным оперением, как выяснилось, правильно именуются не красноперками, а кобылками розовокрылыми.

…Ощутимый пинок под зад – вот чем закончилось для Осташова рассматривание насекомых в музее зоологии. Сейчас, вспомнив это, Владимир улыбнулся. Но тогда ему было не до смеха. Колесников – одноклассник, который пнул его, – бросился к ближайшей стене и прижался к ней спиной. «Ну, Колёсик, сейчас ты получишь, гадина», – сказал Володя и двинулся к обидчику. «Мне по жопе бить нельзя, – крикнул Колесников. – Я у стенки». Володя совсем забыл, что по дороге в музей они договорились играть в жопки – игру бесхитростную и у школьников необычайно популярную. Все правила ее заключаются в том, чтобы дать пендаля другому игроку, а самому прижаться задом к стене. Насильно отрывать играющего от стенки запрещается. Так что для продолжения эстафеты вам следует поискать задницу другого участника игры – не прислоненную в данный момент к стене. Володя оглядел музейный зал и увидел, что почти все одноклассники носятся меж стеклянных стендов с экспонатами и награждают друг друга пинками. «Кретины! – крикнула сопровождавшая их биологичка, бессильная остановить разбушевавшуюся мальчишескую стихию. – Я никогда больше вас никуда не поведу, дегенераты. Всем – неуд в журнал! Всех родителей – к завучу!»

Владимир теперешний, лежащий на траве у реки, чуть в голос не расхохотался, вспомнив тот поход в научный храм мумифицирования животных. Веселенькое было времечко…

На этом, однако, воспоминания прекратили свое плавное течение. Картинки стали путаться и развеиваться. Осташова неудержимо клонило в сон.

Лежать на солнцепеке становилось в тягость, даже близость реки не спасала от духоты, и Владимир, превозмогая вялость и расслабленность, переполз в тень огромной ивы.

С поляны доносились восклицания и смех сослуживцев.

«Как хорошо! – подумал Владимир. – Только бы никто не трогал». И уснул.

Проснулся он оттого, что поблизости звучали чьи-то голоса.

Осташов отлепил щеку от руки и поднял голову.

Рядом, совсем близко, лежа на животе, загорала с закрытыми глазами Русанова. Она была в голубом купальнике. Вспомнив розовый сарафан, в котором Анна стояла на платформе, Владимир подумал о ней: «Кобылка розовокрылая», – и усмехнулся. Аналогия с насекомым показалась ему забавной. Мысли на эту тему сами собой продолжились, и Осташов, припомнив зловредное поведение Русановой (когда она скорчила ему рожу), подумал, что Анна, скорее, не кобылка-красноперка, а – сколия.

У берега, хохоча, шумно плескались Ия и Григорий. Хлобыстин был почему-то в рубашке.

Увидев, что Осташов проснулся, он крикнул:

– Вов, похож я на авианосец?

– Ты просто вылитый авианосец, – сказал Владимир.

– Ай-ай, – кричала Ия. – Гриша, дурак, перестань брызгаться.

– Гриша, – сказал Осташов. – А чего ты в рубашке?

– Я ее кетчупом заляпал, теперь стираю, – сказал Хлобыстин. Он окунулся с головой и тут же поднялся. Правая рука его была сжата в кулак. Он разжал ладонь, с нее стала стекать жидкая кашка зачерпнутого со дна песка.

– А вот и стиральный порошок, – сказал Григорий и потер песком левый рукав рубашки. – В полевых условиях песок для стирки и мытья – самое оно. Мы в армии так стирались.

– Мы тоже, – сказал Владимир и снова опустил голову.

– Что-то мне надоело плескаться, – сказала Ия. – Гриш, пойдем в картишки перекинемся, или в волейбол сыгранем. Слышь, пойдем, устроил тут прачечную.

– Господи, – сказала Анна, – что за мужчины недотепистые пошли? Женщинам самим себя приходится развлекать.

Осташову показалось, что это камушек, в том числе, и даже в основном – в его огород.

Он посмотрел на ее лицо, шею, руки, и все остальное.

Анна была хороша. Классические формы, подумал он, Венера Милосская. Только пальцы рук, как отметил про себя Владимир, были слегка коротковаты. Впрочем, это отступление от классики было столь незначительным, что его можно было в расчет не принимать. Не говоря уж о том, что сравнивать руки Анны (или чьи-либо еще) с руками каменной красавицы с острова Милос вообще затруднительно – по объективным причинам.