Но строгость провожатой сдерживала его. Путь становился все тяжелее. То там, то здесь приходилось подлезать под баррикады бурелома, шагать по гибким, нависшим над болотной трясиной жердям, прыгать с кочки на кочку.

— Осторожнее! Яма! — предупреждал голос провожатой.

— Возьмите палку! — швыряя под ноги Сокола легкий шест, снова командовала она. — Не поскользнитесь, правее окно.

Сокол послушно выполнял все приказы своей спутницы. Они шли лесом уже несколько часов. Гимнастерка Сокола промокла от пота, в сапогах хлюпала холодная жижа, ногу кололо в простреле. А женщина шагала легко и быстро, привычно прыгая по мягким кочкам, балансируя руками, скользила по шатким гатям, не снимая ботинок, брела по колено в холодной воде, прощупывая палкой дорогу.

Тусклый рассвет обрисовывал ее невысокую, одетую в вязаную кофту и простенькую фланелевую юбку фигурку. Казалось Соколу, что он где-то уже встречал эту женщину, где-то видел эту темную косыночку, тугим узелком завязанную на затылке, видел эти крепкие ноги, светлые, выбивающиеся на шею завитки мягких волос. Ничем не приметна эта идущая впереди женщина: прост ее наряд, как у тысячи других, обычен стан, округлые бедра, упругие загорелые ноги. На полустанках, в деревнях, городских окраинах, на аэродромах, в полях Сокол, конечно, встречал тысячи похожих на свою спутницу женщин. Мог ли он запомнить хотя бы одну из них? Вероятно, да. Густой дубняк давно уже сменился редким кустарником, ивняком, зарослями болотной куги, камыша, осоки. Розовые блики утра зарумянили зыбкую замшелую землю, похожие на взъерошенных ежиков кочки, позолотили глазницы болотных окошек, перекрасив все окружающее в радужный, веселый тон. Уходили часы, сверкало над лесом солнце. Женщина по-прежнему шла не оглядываясь, а Сокола жгло любопытство, хотелось увидеть ее лицо.

— Слушайте, милая, устал я, как дьявол. Неужели же отдохнуть невозможно?

— Идемте, идемте… Некогда, — проговорила провожатая, и в голосе ее послышался нескрываемый смех. Как спящему плеснули в лицо холодной водой, и он мгновенно проснулся, так и Сокола как бы разбудил смех женщины. Так ведь это же ее талия, волосы, маленькие огрубелые руки! Как он не узнал их сразу…

— Феня! Фенечка, ты?

Спутница вмиг оглянулась. Казалось, само солнце осветило измученного летчика, яркий румянец здоровья и счастья пылал на улыбающемся лице молодой женщины. Высокая грудь Фени, как после быстрого бега, порывисто подымалась, билась в плену грубой кофты.

— Фенечка! Солнышко! Встретились, — Сокол рванулся вперед, упал подле Фени и прижался потным, обросшим бородою лицом к ее испачканным болотной грязью ногам.

— Виктор Петрович, Витя, не надо, встаньте, Виктор Петрович, встаньте же, прошу вас, упаду я так…

— Фенечка, встретились, — не выпуская Фениных ног, радостно повторял летчик. — А ведь я вспоминал тебя, думал. Однажды даже в бреду… Вот уж никак не гадал, что встречу. Рад я, как рад… Чужое, страшное место — и вдруг родные. Даже не верится. Теперь я знаю, кто вытащил меня из могилы. Ты, правда ведь ты, Феня?

Феня осторожно высвободилась из рук Сокола, опустилась на покрытую мхом землю.

— Нет, Виктор Петрович, я даже не знала о том, что вы рядом. Папаня сказал мне об этом только вчера, когда шел к вам на выручку.

— Отец у тебя герой, Феня. А я дурак, безмозглый осел — вот кто я. Мне на Игната молиться надо. А я его врагом посчитал, в бороду плюнуть хотел.

— Папаня умен, нам у него многому поучиться надо, — поддержала Феня. — Вы бы посмотрели, как он немцев обводит! Партизаны на него не нарадуются, за него в огонь и в воду пойдут. Он отряд раза три от гибели спасал. Федор Сергеевич, наш командир, говорит — после войны именем Булатова колхоз назовет. Вот вам и отсталый мужик — горлохват, как вы его окрестили.

— Глупец! А ведь меня в институте учили, на петлицы кубики прицепили…

— Полно вам на себя наговаривать, Виктор Петрович, вы человек хороший. Святых на земле нет. Все ошибаются. Отец побольше вас ошибался.

Феня не сводила с Сокола глаз. Материнская нежность влекла ее к этому обросшему, худому и грязному парню. Хотелось ей прижать к своей груди его голову, расчесать преждевременно поседевшие волосы, погладить тонкие нежные руки. Пусть бы упала эта усталая голова к ней на колени, пусть сомкнулись бы покрасневшие от бессонницы веки, отдохнуло бы ослабевшее тело. Пусть спал бы этот дорогой для нее человек, а она не сомкнула бы глаз и все гладила его жесткие волосы.

Сокол и в самом деле засыпал, прижавшись головой к ее ногам. Он пытался побороть усталость, с трудом открывал веки, но, встретившись затуманенным взглядом с ласковой синевой Фениных глаз, успокаивался.

— Не ругай меня, Феня, Ослаб я… Три ночи без сна… и какие ночи…

— Спите, Виктор Петрович, спите. Теперь вас никто не тронет.

Сокол виновато улыбнулся, попробовал что-то сказать, но всесильный сон уже победил его. Спокойно лицо спящего, даже счастливо, пожалуй! Что видел сейчас он во сне? Свой распустившийся над Кугачом сад? Самолет? Друзей? Черные косы?

О, эти проклятые косы! Опять болью сжималось сердце, опять обида давила горло Фени. Косы, опять эти косы… Неужели и сейчас они душат его по ночам, неужто так и не забыл про них Сокол? Три бурных года пролетели с тех пор, как открыла Феня горькую для себя правду. Дни войны, постоянная тревога, забота почти заживили старую рану. И вот судьба, словно сжалившись над нею, или, напротив чтобы сильнее растравить боль, снова столкнула с Соколом. Зачем? А может, и нет теперь тех змей-кос, забыл о них Витя. Три года! Срок такой, что и растеряются они по волоску и серебром покроется смоль… Надо спросить о них Витю. Он честный, он не станет лукавить, да если и захочет, не выйдет, глаза все равно его выдадут. Конечно же, надо узнать, надо выведать, поговорить с ним начистоту. Тогда будет спокойно на душе, тогда и солнце станет светить ласковее.

Но тут же поймала себя Феня на горестной мысли. Ну, а если он все еще любит свою Айну, если честно сознается в этом? Что же тогда? Плачь, кричи, жалуйся. Кому и зачем? Без пользы. Нет, уж лучше ни о чем не спрашивать, не убивать сразу своей мечты. Лучше, пожалуй, открыться Соколу, отдать себя в его власть. Пусть будет миг, да ее, Фени. Нет, этого она не желает. Она хочет большого, полного счастья, она его заслужила.

Яркий диск солнца скатился к горизонту. От болота повеяло сыростью, запахло гнилью трясины.

Феня осторожно потрогала руку спящего.

— Виктор Петрович, проснитесь.

Сокол вскочил на ноги, испуганно осмотрелся.

— Приснилось что-нибудь страшное? — участливо спросила Феня.

— Не говори, Феня, все фрицы за горло хватают.

— Идти нам пора — до лагеря еще часа три ходу. Отдохнули немного?

— Еще как, Фенечка! Я теперь хоть три ночи не спать могу!

Феня достала из кармана небольшой сверток и протянула его Соколу.

— Подкрепитесь немножко. А я вам воды принесу. Только во что зачерпнуть, не знаю.

— Не надо, попьем и пригоршнями.

Сокол развернул сверток. В нем был кусок черного хлеба и две неочищенные печеные картофелины. Виктор разломил хлеб и, оставив себе меньшую долю и одну картофелину, передал остальное Фене.

Феня взяла из рук Сокола меньший кусок хлеба.

— Так будет правильно… Ешьте…

Оба с большим аппетитом набросились на хлеб. Не очищая картофелину, Сокол ел ее вместе с хрустящей, зажаренной кожурою.

— Прелесть! — восхищался он. — Лет десять печеной картошки не пробовал.

— После такого марша, каким я вас ночью прогнала, смотрите пальцы не откусите.

— А ты почему сразу-то не открылась, Феня? Боялась — болтать начну, да?

Щеки Фени полыхнули румянцем. Она опустила глаза и прикрыла лицо руками. Преодолевая смущение, с трудом вымолвила:

— Испытать вас хотела. Думаю, вспомнит или не вспомнит? Даже папаню об этом просила.

— Хорошо, что я выдержал твое испытание, — засмеялся Сокол. — Коварная ты, оказывается, Феня… Не в отца. Тот как будто прямее.