— Лодку на внука доверил, — пояснил он, — терпежу нет, о Москве хотя бы словечко услышать хочется.

Партизанский лагерь ничем не выдавал своего присутствия. Ни единого огонька не увидел здесь Сокол до тех пор, пока не вошел в землянку командира отряда. Внутренность землянки мало отличалась от тех, какие видел он прежде на фронте. Стены ее густо обвиты ивняком, обмазаны глиной и выбелены. Посредине на вбитых в землю подставках — невысокий столик, в дальнем углу приютилась такого же типа покрытая темным байковым одеялом кровать. На стене под самой крышей чернела дыра, у краев густо закопченная дымом. Партизаны, боясь быть обнаруженными немецкими летчиками, разжигали огни только в землянках. В помещении командира отряда пахло дымом, копотью керосиновой лампы. Полумрак и приятный холодок располагали ко сну.

Навстречу Соколу поднялся высокий сутуловатый человек в очках. Он окинул летчика изучающим взглядом и протянул жилистую худую руку.

— С девятьсот двадцать шестого?

— Да, с него,— понимая, с кем имеет дело, вытянулся летчик.

— Рад за вас. Между прочим, я знал, что один человек в самолете остался жив.

— Интересно, откуда бы? — загорелся любопытством Сокол.

— Догадаться нетрудно. Недалеко от сгоревшего самолета мы нашли пилотку немецкого солдата. Трава там была в крови. Посмотрели и поняли: наш немца кокнул. Хлопцы мои вас долго искали.

— У меня, товарищ Корж, в том месте партийный билет спрятан.

— Если хорошо спрятан, цел будет, завтра разыщем. Чего ж вы стоите, садитесь сюда, — указал Федор Сергеевич на врытый в землю пенек.

Корж снял очки и бережно уложил их в футляр. Пройдясь по землянке, он сочувственно взглянул на летчика.

— Измучился, знаю. Мне твоя провожатая все рассказала. Ну-ну, голову вешать раненько. Потерпи немного. Сейчас принесут нам ужин. Покушаешь, выпьешь, выспишься. Позавчера ребята танкетку подшибли. В ней бидон с немецкой водкой нашли. Наши противники с комфортом воюют, перины в танках таскают, керосинки, альбомы. Говорят, даже любовниц прихватывают… Зато мы живем, как косарь на лугу. Все хозяйство на горб — и подался. Голодовали мы тут как-то, в кольцо нас зажали, спасибо ваш парень выручил. В самую тяжелую минуту посадку к нам сделал. Немцы кругом, истребители караулят, да и ночь лунная, а он рискнул, проскочил. Я его до сих пор, как родного, вспоминаю. Смелый такой, на вид богатырь, а нас увидел, заплакал, как девочка.

— Фамилию не помните?

— Павел Чичков, слышал о нем?

— Павлик? Еще бы! Инструктор мой, командир, так мы же вместе с ним прилетали.

— Вот как! Извини, не узнал. Выходит, тоже родные.

В землянку вошла Феня. Ее, по-видимому, нисколько не утомила дорога. Будто после спокойного сна и холодного душа, она выглядела свежей и бодрой. Волосы ее аккуратно расчесаны, собраны на затылке гребенкой, на плечах нарядная, легкая, как дым, косынка.

Она поставила на стол большую, клубящуюся паром миску полевой каши, нарезала хлеб, вытерла полотенцем кружки.

— Кажется все, Федор Сергеевич, — взглянула она на Коржа, — мои обязанности выполнены.

— Посиди с нами, Феня, вместе поужинаем, — предложил Федор Сергеевич, заметив, с какой неохотой направилась она к выходу.

— Ужинать не хочу, а посидеть — с удовольствием, — живо откликнулась Феня и, отогнув край постели, присела на угол кровати, в тень.

Федор Сергеевич открыл дверь землянки и крикнул в темноту:

— Сысоич! В чем там задержка?

Ответных слов Сокол не разобрал.

Через минуту в землянку ввалились три партизана. Сысоичем оказался тот сухопарый старичок перевозчик, с которым только что познакомился Сокол. Разгладив реденькую, будто выщипанную, белую бородку-клинышек, Сысоич протянул Соколу небольшую вялую руку.

— Теперь познакомимся по правилам. Сысоич… Заведующий хозяйством отряда.

Второй вошедший с Сысоичем партизан, большелобый и крепкий мужчина, пожелав всем доброго вечера, сразу подошел к хозяину и, время от времени бросая осторожный взгляд на присутствующих, стал что-то докладывать ему вполголоса. Выгоревший китель с черной окантовкой, сохранивший темные следы петлиц, выдавал в нем бывшего военного. Позднее Сокол узнал, что это был начальник штаба отряда Сомов.

Третьей оказалась седая женщина с орденом Ленина на впалой груди.

— Любовь Митрофановна Бахтина,— окидывая подслеповатыми глазами Сокола, проговорила она, здороваясь.

— Секретарь партийной организации,— добавила за нее Феня. —  Федор Сергеевич командир, а ее вроде бы комиссаром в отряде избрали.

— И ты здесь, Фенечка, — ласково улыбнулась женщина. — Глаза мои в этом подземном мире совсем уж сносились. У лампы еще кое-что различаю, ну, а дальше поводыря надо — туман.

Любовь Митрофановна, сощурившись, огляделась.

— С остальными, кажется, виделась. Ты чего же, Федор, за стол не сажаешь? Зазвал гостей да и забыл про них… А где же стулья, Сысоич, садиться куда прикажешь?

Сысоич суетливо просеменил к столу и, поставив на него новенький немецкий термос, поспешил на улицу. Один за другим он вкатил в землянку корявые чурки.

— Вот вам, гостюшки, мебель, усаживайтесь, кому как по нраву придется.

От первого же стакана шнапса Сокол захмелел. Партизаны наперебой стали расспрашивать его о Москве, о продвижении фронта, о том, каким чудом уцелел он в горящей машине.

Сокол начал об одном, не закончив, перешел на другое, спутался, стал задавать вопросы сам и, окончательно потеряв нить беседы, растерянно посмотрел на Феню. Прилив бодрости быстро перешел в состояние сонливости, слабости.

— Что же ты за летун, когда пьешь, как курица,— укорил Сокола Сысоич, настойчиво предлагая ему еще стакан шнапса.

Виктор заморгал отяжелевшими веками и, хватаясь за край стола, стал сбивчиво оправдываться:

— Какой я летун, штурман, говорю тебе. Считают — глаза самолета, а по-моему, Сысоич, пассажир, да и только. Есть у нас летчик, командир ваш его вспоминал, Павел Чичков, один земной шар облетит, без экипажа. А-а-а, ты про водку? Нельзя, понимаешь… Комиссар сказал: алкоголь для летчика — все равно, что чахотка, несовместим. Пил я, ну как же, конечно. Помнишь, за орден, Феня, в полку?

Феня отрицательно покачала головой. «Путает меня с какой-то другой», — невольно обиделась она.

Сокол не унимался.

— Я, Сысоич, должно быть, в рубашке родился. Как уцелел, сам удивляюсь! Ребята какие со мной были! Эх, я бы сгорел — не беда. А у них отцы, матери, дети, у командира жена. Их ждут, Сысоич, сколько слез будет, горя, У меня вот матери нет, плакать не научила, плохо это, а может, и душа деревянная. Ребята сгорели, друзья… Машина видал, как пылала? Не видал? Жалко. Всех жалко: и друзей, и машину, осиротел я, Сысоич. Давай-ка еще по стакану. Эх, черт, опьянел рано. В голове будто пропеллер ревет. Дудки, неправда, не сдамся, свое все равно выпью.

— Голоден он, Федор Сергеевич, — пояснила Феня. — Три ночи не спал… Друзья в самолете сгорели, сам еле от смерти ушел. Его бы спать уложить… Измучился, бедный. Куда мы его положим, товарищи?

— Вижу, вижу, Фенечка. Все вижу, и еще кое-что замечаю, взгляд Коржа потеплел, — нарочно останавливать парня не стал. Пусть, думаю, лишнее выпьет. Отоспится, забудется. Вся горечь с хмелем из головы у него выветрится. Давай-ка, Сысоич, его на мою постель. Я себе место найду.

Виктор уснул мертвецки крепким сном и не слышал, как расходились по своим землянкам гости Коржа, как заботливо уложила на подушки его голову Феня.

Первые дни в партизанском отряде Сокол, находясь на положении желанного гостя, бродил из землянки в землянку и рассказывал людям о Большой земле. Его охотно принимали в свой круг партизаны, делились с ним лучшим куском.

Между тем без поддержки Большой земли положение в отряде становилось тяжелым. Продукты выдавались строго по норме, и наедаться досыта партизанам приходилось все реже и реже. «Продовольственные экспедиции» отряда много раз возвращались с пустыми руками, а иногда и не возвращались совсем. Связь с Большой землей у партизан оборвалась — вышла из строя рация.