— Бей, говорю, гад! В могилу живьем не уложишь, не дамся… стреляй!

Ефрейтор дрожащими руками вскинул автомат, прицелился.

Резкий выстрел острой саблей рассек тишину. Он прозвучал где-то в стороне. А быть может, это только показалось Булатову?

Игнат закрыл глаза, инстинктивно заслонил руками грудь. Он не качнулся, нет, не упал. Он только остановился и, тяжело вздохнув, открыл глаза. Не испуг, не страх, не ужас отразились в синих, вечернего неба глазах Булатова. В них застыло удивление.

Разрывая на себе грязный мундир, ефрейтор корчился на земле, судорожно бился головой о глинистые глыбы могильной земли.

Два автоматчика, хватаясь за оружие, одновременно обернулись к кладбищенской церкви и тут же проворно, как суслики в норки, шмыгнули в кусты терновника.

Не успел Булатов сообразить, что случилось, как грохнул второй выстрел, третий, и тихое заречное кладбище запестрило клубочками сизых дымков, загрохотало, засвистело разбойным посвистом пуль.

«Наутек, Игнат, наутек!» — спохватился Булатов. Кинувшись в сторону, он грудь с грудью столкнулся с серым мундиром немца. Немец вскинул автомат и даже нажал на курок. Но поздно… Свинцовый слиток булатовского кулака сшиб его с ног, словно снаряд. Тяжелой глыбой упал старик на врага, придавил, железными пальцами впился в чужую ненавистную шею. Под серым мундиром трепыхнулось костистое тело, захрипело и стихло.

Булатов привстал на колени, пьяно качнувшись, поднялся на ноги, будто спросонок, протер глаза. Не то слезы, не то песок мешали грабарю видеть. Он верил и не верил…

Навстречу ему, словно из клубов дыма, плыл, о нет, не плыл, а летел ангел-спаситель. У ангела светлые волосы дочери, ее чуть припухшие свежие губы, синие, его, Игната, глаза.

— Доченька!.. Дочка! — невнятно зашептал Игнат.

— Папаня! — вырываясь из дымных клубов, застонал самый родной для Игната голос, и вслед за ним скошенным колоском к его ногам упала Феня.

Раздолье гремело выстрелами, перекликалось дробными стуками автоматов, клубилось дымками разрывов гранат. Где-то на окраине у пустующих скотных дворов захлебывался скороговоркой старый пулемет «максим».

Игнат обнимал дочь, гладил ее волосы, приподнимая тяжелой рукой заплаканное лицо, заглядывая в глаза своей любимицы. Он узнавал в них себя, свою молодость. Старик не видел Феню одни только сутки, но сейчас ему казалось, что позади лежали годы разлуки.

Гладя ладони дочери, с затаенной гордостью за нее Игнат спрашивал:

— Кто стрелял, Феня? Неужто твоя рука?

— Нет, папаня, я еще так не умею,

— А кто?

— Угадай!

Булатов замялся.

— Такую загадку мне не раскрыть. Нешто мало в нашем отряде добрых стрелков развелось… Много. Выстрел лихой, и важно, что вовремя. Кто же стрелял?.. Не Никита Буйвал, случаем? Тот на такие дела мастак.

— Нет, папаня, не он.

Феня, припадая русой головкой к отцовскому плечу, подняла на Игната глаза и вдруг испуганно вскрикнула:

— Папаня!..

— Ты что, али ранена? — растерялся Игнат.

— Папаня, милый, родной мой папаня. Как же я не заметила. Да ведь ты как лунь… белым-белехонек…

— Неужто? — сгребая в кулак бороду, выдохнул Игнат, но тут же взял себя в руки, —Пустяки, дочка. Выходит, с тобою ровня мы теперь: оба блондины жгучие.

Мимо кладбища, стреляя на ходу, проскакал всадник. Игнат встрепенулся, рванул за руку дочь, свалился за вырытый им холмик.

— Федор пришел, да? — оглядываясь, спросил он Феню.

— Весь отряд здесь.

— Пошли на подмогу… — быстро вскочил Игнат. — Тьфу, пропасть! Совсем из ума выжил… Куда же я с пустыми руками.

Игнат кинулся к распластанному на земле немцу, вытягивая из-под него автомат, неловко задел мертвеца за голову. Мертвец взглянул на него широко раскрытыми, налитыми ужасом глазами. Булатов испуганно отскочил.

— Ты что, мертвяка испугался? — забеспокоилась дочь.

— Он, он, — растерянно забормотал Игнат, — он, этот немец, не звериной породы. Он мне закурить перед смертушкой подал. А я вгорячах зазря руки споганил. Не по совести.

— С совестью теперь толковать не приходится, — успокоила отца Феня. — Он же в тебя стрелял.

— Выстрелил он невзначай, с перепугу.

Из-за церковной ограды навстречу Булатову выбежал Сокол,

— Он? — радостно обернулся к дочери Булатов.

Лицо Фени засветилось счастьем.

— Он. Он самый и есть!

Широко расставив руки, старик подбежал к летчику и, сжав в объятиях, приподнял его над собой.

— Выручил, Петрович, спасибо, стрельнул как положено, Маленько бы смазал — и кончено. Булатова в список расхода зачислили б. А мне, признаться, не на руку: разговор с тобой дальний имею.

— Корж приказал уходить, — высвобождаясь из рук старика, проговорил Сокол. — Давай, Игнат Тимофеевич, пробиваться к Колтинскому.

— Пробьемся, — построжало лицо Булатова, — теперь-то пробьемся. Теперь и у нас сила!

Игнат поднял над головой автомат и грозно потряс им в воздухе,

Стоял июль. По вечерам из-за темного леса неторопливо, с ленцой выкатывалась дородная, полнотелая хозяйка ночного неба — луна. Мягкий золотистый свет ее заливал гладкое поле аэродрома, обильно поливал янтарем аллейки молодого парка, заглядывал в лица приютившихся на скамеечке пар.

— Да, луна сегодня на редкость нескромная, — поглядывая на небо, с досадою заметил Аркадий Григорьевич, — может, повременим с вылетом, Майко, перенесем на денек?

— Что вы, товарищ батальонный комиссар, разве ее переждешь? Она теперь неделю красоваться собою будет. Нет уж, лететь так лететь. Я выжидать не желаю.

— Задание, Майко, сложновато. Горы. Местность-то знаешь?

— Как свои пять пальцев, товарищ батальонный комиссар.

— Так-то оно так. А насчет погодки подумай. Луна не одному из нас подвохи устраивала.

Цыганку казалось, что командование не доверяет ему, что, будь на его месте другой, скажем, такой, как Чичков, Дымов не стал бы распространяться насчет луны, тем более сейчас, когда речь идет о таком важном задании.

«Пусть она, эта проклятая луна, во весь зад светит, плевать, все равно вырвусь», — твердо решил Цыганок.

Но экипаж вовсе не разделял воинственного настроения своего командира. Бортмеханик Козлов косился на луну и качал головой. Радист Димочка высказывался откровенно:

— На самоубийство идем.

Штурман Власов поддерживал радиста:

— В такую ночь не только машину, птицу увидеть нетрудно. Что днем, что сейчас, разве вот только жары меньше. Полковник, конечно, прав — сейчас не лететь, а на милых вздыхать следует.

Прислушиваясь к словам своих помощников, Цыганок наливался гневом.

— Заныли, как старухи на поминках. Луна, луна. Небось Пашка Чичков чхал на нее с высокого дерева, летает. Ему только свистни, вмиг прирулит, хвост нам покажет. А мы с вами тумаками на земле посиживать будем — ждать у моря погоды.

Дежурный по стоянке доложил Майко, что его срочно вызывает полковник Зыков. На выходе Дымов подозвал Рошата.

— Обдумал, Майко? Как настроение?

— Как и положено, бодрое, — блеснул глазами летчик.

— Так, так… Душой не кривишь?

— Не привык, товарищ комиссар, честно.

Дымов легонько взял летчика за локоть и зашагал с ним по аэродрому.

— Я лично против твоего полета. Должен сказать открыто: сейчас нужны осторожность, строгий расчет, выдержка. Нужно как раз то, что идет вразрез с твоим характером. Да и настроение твоего экипажа мне не нравится. А тут еще эта луна! Ты знаешь, Майко, как летчика я тебя уважаю, ценю. А сейчас я советую тебе отбросить горячность. Будешь разговаривать с Зыковым, от души говорю, на вылете не настаивай, откажись.

— Лететь кому-то все равно надо, — возразил Цыганок. — Вы же сами говорили, что обстановка не терпит никаких отлагательств.

— Правильно. Не терпит. Пусть слетает Чичков.

— Чичков!.. Да что вы, товарищ комиссар! Чичков да Чичков, смеетесь, что ли. Он, видите ли, может, а я что — не могу, да? Нет уж, дудки. Хватит ему сливки снимать, пусть, как и я, у себя дома поползает… Подумаешь, ас какой, Павел Чичков! Свет на нем клином сошелся? Он и так в тыл полетал немало — пора и совесть знать. Мой черед.