Этого человека он уже видел в лагере, когда Корж отправлял отряд в разведку. Он уходил тогда вместе с Никитою Буйвалом  и еще двумя партизанами, как капля воды похожими друг на друга. По дороге в Раздолье Соколу рассказали, что посланная в разведку группа не вернулась назад, — говорят, нарвалась на засаду. А на следующий день кто-то предал Булатова.

Но белобородого человека Сокол встречал где-то и прежде. Уж больно знакомы ему эта видная фигура, осторожная, быстрая походка, светлые, с жабьей зеленцою, скрытые прищуром глаза. Вот только бороды, белесых холеных усов и рваного уха не видал Сокол раньше.

Кто же этот белобородый партизан? Почему из всей группы Буйвала он остался один невредим, как ему удалось избавиться от плена и виселицы? Почему он так испугался? Что за человек побежал от него по лесу?

Между тем белобородый подошел к Фене и протянул руку. Натянутая насмешливая улыбка его выдала. В памяти Сокола мгновенно всплыли заснеженный лес Карелии, крутой спуск Сулаж-Горы и одинокий лыжник в белой с голубым махром шапочке.

«Форей Сухтайнен!»

Кинув взгляд на летчика, белобородый, как от удара плетью, вздрогнул и отскочил. Глаза его хищно блеснули, дрожащая рука рванула с пояса нож.

— Не смей! — кинулась к финну Феня.

Короткая вспышка стали — и молодая женщина беспомощно вскинула руки, опрокинулась навзничь. В этот же момент Сокол выстрелил. Бородач, упав на колени, торопливо сбрасывал с груди автомат. Вторая пуля запрокинула его голову, третья свалила на землю.

— Петрович! Петрович! Кто там? В кого ты? — выскакивая из леса, закричал Булатов и вдруг увидел Феню.

— Фенюшка! Доченька! — надорванный тяжкой скорбью голос Игната захлебнулся слезами.

Булатов разорвал на груди Фени кофту, пачкая руки кровью, зажал косынкой глубокую рану. Потом он бережно поднял Феню и понес.

— Деточка моя, голубушка, на кого ж ты меня оставляешь… Утешница ты моя, доченька.

Крупные слезы катились по впалым щекам Игната, и стал он в этот момент жалким и старым.

— Одинок я теперь, один. Никому не нужный старый бобыль. Лучше б этот проклятый гаденыш меня полоснул…

— Полно, Игнат Тимофеевич, зачем убиваешься, чего раньше времени смерть накликаешь? — неумело утешал старика Сокол. — Мы ее вылечим. Сердца ведь нож не задел, сам говоришь.

— Верно, Петрович, вылечим, вылечим, — приободрился Булатов, прибавляя шаг.

Всю ночь от постели Фени не отходили отец, Любовь Митрофановна и лекарь отряда, бывшая сельская повитуха бабка Носориха. Подвижная, как вьюнок, старушонка, никому не доверяя, сама прикладывала к ране больной известные лишь ей одной «живые» травы, дула Фене в глаза, шептала что-то на ухо. Корж, сердито сплевывал в сторону, бурчал, обращаясь к Соколу.

— Шаманка умалишенная. Чего дурь свою людям показывает?

— Теперь бы врача, хирурга, Федор Сергеевич.

— Да, без врача нам нельзя. Просил я. Обещали с первым самолетом доставить. — Как ты Суховея разоблачил, Сокол?

— История длинная, Федор Сергеевич. Я его еще в юности знал, до войны. Канадец он, на финнов работал. Только тогда его взять не пришлось. Смылся. Он ведь знаменитый спортсмен-лыжник. Видали, как ходит?

— Нет, он у нас новичок… Чуяло сердце недоброе — вот ведь верный барометр… Буйвал… Ох и мужик был, сам обманулся и меня усыпил.

— Сухтайнен — волчина матерый, стреляный.

— Да, напортил он нам в отряде изрядно. Теперь мне понятно, кто Булатова предал. Каких ребят, сволочь, сгубил — Никиту Буйвала из-за него на лесину вздернули… Братьев Сморыгиных… Сливки отряда. Хорошо, что ребята дружка его офицерика — засекли. А то бы опять «гости» нагрянули. Наши-то жмут. Слышал?

— Нет. Не слыхал. Где они сейчас?

— К Острожку подходят. Через денек-другой и мы с якоря снимемся. Раздолье очищать нам поручили. Вчера фрицев кавалерийский полк выручил, вовремя подоспел, если бы не он, каюк, расчехвостили бы гарнизончик.

В обед Феня пришла в себя. Открыв глаза, она окинула взглядом землянку и жалобно попросила:

— К солнцу хочу. Вынеси меня, папаня… Темно здесь, жутко.

Булатов вопросительно посмотрел на Носориху.

— Можно, Михеевна?

— Отчего нельзя, солнце каждой травинке дыханье дает. Выносите.

Игнат и Любовь Митрофановна осторожно вынесли топчан и поставили возле кустов орешника.

— Теперь легче как будто, — чуть приоткрыв голубые глаза, прошептала Феня. —Убил он его?

— Кого, доченька? — наклонился к Фене Булатов.

— Сокола?

— Что ты? Как бы не так. Петрович ему три пули всадил.

— Суховею?

— Это не Суховей, доченька, а Сухтайнен. Помнишь, на Станции лесоруб был, на лыжах к финнам убег.

— Нет, не помню. Где он, папаня?

— В трясину швырнули.

— Да нет, Виктор Петрович?

— А, Петрович. Здесь был, всю ночь с тебя глаз не сводил. Только что с Федором вышли. Землю Большую зовут. Доктора просят.

— Не поможет он мне, засыпаю, папаня… совсем засыпаю. Навек…

Феня устало закрыла глаза.

Комок подкатился к горлу Булатова, на бороду потекли крупные слезы. Горячая рука Любови Митрофановны коснулась его плеча.

— Не надо, Игнат… Крепись…

Воспаленные от слез и бессонницы глаза Булатова не отрываясь смотрели на дочь. Отяжелевшие веки падали вниз. Но вдруг они птицами порхнули к лохматым бровям. Он схватился руками за сердце и застонал.

— Ты что? — с тревогой спросила Любовь Митрофановна.

— Люба! Люба, смотри! — указывая пальцем на грудь дочери, дрожа всем телом, зашептал Игнат.

На белоснежной сорочке Фени чуть пониже левой груди выступило маленькое, с горошину, кумачовое пятнышко. Будто на промокательной бумаге чернильное пятно, оно медленно растекалось, оставляя на краях почти незаметные на глаз тоненькие волоски-лучики.

— Кровь. Видишь, опять засочилась, — испуганно взглянул Булатов на Любовь Митрофановну.

— Носориху надо, где она запропала, старая! Ищи ее Игнат, волоки побыстрее.

— Не надо, — не открывая глаз, внятно проговорила Феня,

Игнат растерянно затеребил бороду.

— Иди, говорю, — строго сверкнула на него глазами Любовь Митрофановна, — что застыл истуканом.

Булатов виновато взглянул на дочь и, словно сорвавшийся с привязи конь, затопал вдоль ряда заросших травою землянок. Открыв глаза, Феня грустно улыбнулась Любови Митрофановне.

— Витю мне позовите, Сокола.

Любовь Митрофановна понимающе кивнула головой.

— Сейчас позову, Фенечка. О! Да вот и он сам бежит…

— Виктор Петрович, вы? — тихо спросила Феня. — Как долго. Почему вы так долго?

— Фенечка, ночью прилетит самолет, врач тебя вылечит.

— Мертвых не лечат, Витя.

Кровавое пятно на сорочке растекалось все больше. Капельки крови выступали сквозь легкую ткань и стыли на ней большими рубинами.

— Феня, у тебя раскрылась рана, тебе нужен покой, лежи, пожалуйста, тихо.

— Теперь все равно, Витя. Я засыпаю…

— Усни, Фенечка, скоро доставят врача.

Глаза Фени приняли строгое осмысленное выражение.

— Виктор Петрович, ты любишь ту… с черными косами?

Обреченному на смерть больному никогда ни один из врачей не скажет, что завтра или даже сегодня он расстанется с жизнью.

И Айна простит ему…

— Я любил ее, Феня.

— А теперь? А сейчас?

— Зачем вспоминать о ней, Фенечка? — Сокол потупился.

— Я все вижу, Витя, не говори, не обманывай… Твои глаза все мне сказали.

Сокол с детства не знал слез. Люди плачут от боли, от жалости, от обиды. Всего этого Виктор испытал больше чем следует, но плакать не мог.

Виктор смотрел на спутанные волосы Фени, на ее поблекшие губы, на белые, как кора молодой березы, щеки, и слезы, ненужные сейчас слезы, все больше и больше мутили его взор.

Неужели не понимал он Фениных мыслей, не знал о ее большом чувстве? Неужели не замечал того, что открыто выражал ее взгляд, о чем говорил, каждый поступок? С болью сознавая свою вину, он робко коснулся ее плеча и тихонько погладил.