— Время заметь, через два с половиной часа велено разбудить.

— Хорошо, прослежу, — расчесывая волосы, ответила Айна. —Как там у нас, дядя Гриша?

— Не говори. В огне все кипит. Сказ идет, главный летчик, который аэропланы привел, здешненский. Видать, места наши крепко запомнил. Даже ночью все различил, склады с землею смешали, казарму, даже штаб изувечили. Ловкачи наши, ловкачи, — разговорился дядя Гриша. — Все вражеские точки огнем осветили, а улицы целехоньки, только один домишко на Пушкинской зацепил. Шибко уж чахлый такой, должно быть, контузией завалило.

— Чем? Чем? — переспросила Айна.

— Волна от бомб прет — контузией называется.

— Люди не пострадали?

— Как же? Маленько есть. В огне быть да мокрому выйти! Тьфу ты, а главную новость поведать тебе и запамятовал. Недоноска-то этого, как его, Петьку-сапожника… в куски…. Аккурат на площади возле комендантской под бомбу попался. В гроб собирать нечего…

Глаза Айны широко раскрылись и сразу же приняли прежний оттенок суровости.

— Какой нелепый конец!

— Собаке собачья смерть. Иную собаку, скажу я тебе, даже жальче бывает.

— К маме-то заходил, дядя?

— Ну, а как бы ты думала, поутру заворачивал. Маленько квелит, как положено, а в настоящем-то ничего, бодрая.

Айна сразу же засобиралась домой,

— Пойду я, мама небось беспокоится.

— Нет, ходи назад, Васильевна. Сказано тебе, не пущу, значит, нет. Так и с матерью с твоею договорено. Раненько покуда, день-другой переждать надобно. В погребах еще гады прячутся, которые убежать не успели. Утречком на разведку слетаю, потом сам тебя отведу. По акту Софье Михайловне сдам, в цельности. Я перед ней в ответе.

Айна заплела косы, села к окну. Перед глазами маленькие зеленые грядки лука, укропа, моркови. Дальше тянули за солнцем желтые головы голенастые подсолнухи.

— Вот что, Айна Васильевна, — засобирался старик, — я из погребка картошку достану, ты пока чисти. А я за хлебцем к соседям смотаю, освободители наши проснутся, надо их подкрепить, чай, ведь дальше пойдут.

Вскоре старик вернулся, развел возле дома костер, поставил варить картошку. Двое солдат обедать у старика наотрез отказались. Крепыш с повязкой на лбу задержался. С жадностью уплетая рассыпчатую, чуть-чуть недоваренную картошку, охотно разговаривал со стариком.

Айна сидела в соседней комнатке — смотрела в окно. Голубоглазый, бойкий, по всем приметам видавший виды солдат, кивая на горенку, тихонько спросил:

— Девка, что ягодка спелая. Дочь твоя, внучка?

— А что? Приглянулась? — полюбопытствовал дядя Гриша.

— С виду-то хороша, сладкая… Немцы, небось, полакомились?

Старик сурово сдвинул черные редкие брови.

— Нет, парень. Эта не из таких, себя в чистоте блюдет.

— Да что ты, неужто? — удивился солдат и лукаво добавил:— А ну, я посватаю!..

Дядя Гриша хитровато сощурился.

— На чужой каравай рта не разевай.

Солдат с легкой обидой в голосе пробурчал:

— Сам же лопочешь — девка… Не жена же чужая?

— Жениха, парень, ждет, вот как.

— Где он?

— А кто ж его знает. Где наши все мужики? Тоже, как и ты, где-то сражается.

— Вот как! — взволнованно произнес голубоглазый солдат и тихонько оправил повязку. — Дозволь, дедка, доне твоей словечко промолвить.

Дядя Гриша снова построжал, затеребил жилистыми руками длинный клин бороды.

— Видать тебя, парень, насквозь — юбочник добрый. Только я напрямик скажу, здесь понапрасну стараешься. Считай, что заряд вхолостую.

Не слушая старика, солдат привычным жестом двух пальцев оправил гимнастерку и смело ступил на порог горенки.

Обернувшись, Айна встретилась с горячим мужским взглядом. Девушка смущенно встала. С минуту солдат молча любовался красавицей, потом медленно снял пилотку и поясно поклонился.

— Солдатское вам спасибо, родная.

— Что вы! За что?

— За верность!

Не дожидаясь ответа, он быстро вскочил и, по-мальчишески подпрыгивая на ходу, выбежал из горенки. Схватив лежащий на скамье автомат, радостно закричал:

— Ждет меня моя любая, ждет!

На пороге остановился и, ласково кивнув дяде Грише, доверчиво улыбнулся.

По опаленной степи ветер катил неведомо откуда занесенный легкий клубочек травы перекати-поле. Он то пугливым зверьком замирал на месте, то, всколыхнувшись, лениво переворачивался на другой бок, то, как от удара мяч, катился быстро-быстро. Могильно-черная степь чиста. Бродяга ветер вымел ее лучше любой метлы. За что зацепиться клубочку? За пепел?

Но и он, беспокойный, как его властелин ветер, взметнулся сизым прозрачным облачком и полетел, полетел… только его и видели.

Мертвая, сожженная степь и одинокий, ищущий пристанища клубочек травы навеяли Соколу невеселые мысли. Может, так же, как этот клубок травы, пройдя сквозь огонь войны, остался он один-одинешенек, и никто не думает о нем, никто не ждет…

Сухая земля звенит под ногами, пылит легким дымком-пеплом. Тоска на душе, тоска и тревога. «Увижу ли?» Нетерпенье подгоняет Сокола, заставляет ноги двигаться быстрее. Черная степь обрывается. Перед глазами задымленная даль, а в ней, как в пустыне оазис, пышная шапка старого парка Марьянино — лучшее из всех мест на свете. Самое желанное…Сбежав с косогора, Сокол вихрем летит по лугу. У ручья разномастное стадо коров, на мостике с бичом в руках высокая женщина в плаще с капюшоном»

— Марьянино? Не ошибся? — не понимая к чему, спросил женщину Сокол.

Женщина окинула его испытующим взглядом,

— Не здешний?

— Нет.

— Куда так торопишься? К жене али к матери?

— К невесте, хозяюшка.

— Кто такая, скажи, может, знаю,

— Черная, Айна, агрономом здесь до войны работала.

Женщина невесело улыбнулась,

— Не спеши, милый. Лети лучше к матери.

Сокол побледнел, задохнулся волнением.

— Что с ней? Погибла?

Женщина была не из тех, кто, боясь огорчить человека, скрывает горькую правду. Она прямо взглянула в лицо летчику.

— Опоздал, мил соколик, замужем она, твоя Черная.

Соколу стало душно. Он рванул воротник гимнастерки. В глазах потемнело, все поплыло, смешалось. Устало качнувшись, он припал к перилам мостика.

Всю дорогу, где когда-то скакал на коне, отмерил шагами. Два дня шел, не шел — бежал. Ногу кололо в простреле: «Чепуха, мелочь, скоро Марьянино».

Тревога опережала ноги, забегала вперед. «А вдруг там ее нет, где искать? Ерунда. Найду!»

…Нелепые мысли, за кем же вы гнались? За прошлым? Для чего же?.. Оно, как и пройденный путь, позади, никогда не воскреснет. Сокол обвел взглядом Марьянино: чужое село, далекое и неприветливое! Повернуться, уйти и больше никогда не возвращаться сюда!

«Не может этого быть, как же так. Она же любила меня. Обещала ждать хоть тысячу лет. Значит, жизнь — только обман, в ней нет ничего святого. Обман, обман и обман».

Скорее уйти, уйти туда, на бурливую Сую, к неугомонному Кугачу, забиться под сень заброшенного, полоненного таежными травами сада. Словно перед прыжком в воду, Сокол глубоко вдохнул в себя воздух, с трудом приподнял отяжелевшую голову и пошел прочь от села навстречу траурно-черной степи. Чем дальше уходил он от Марьянино, тем медленнее становился его шаг. Желание увидеть хотя бы издали Айну, поговорить с ней вступало в борьбу с обидой, бросалось в поединок с уязвленной мужской гордостью.

Сочувственный взгляд женщины провожал его. Сокол не оглядывался, не видел его, но, как горячий луч, чувствовал на своей спине. Еще один шаг, еще… Нет, не уйти. Ноги ведут в степь, а сердце, душа — там, позади. Он поворачивается и осторожным разведчиком, скрываясь от глаз женщины, пробирается сквозь редкие ветви кустарника. Он обходит мост, бредет по болотной воде, переходит ручей. Из-под ног его с криком шарахается белая стая гусей, перепуганные лягушки разлетаются в стороны. Он идет по улице, пыльной и узкой, сворачивает в проулок, заходит в маленький дворик с одинокой полузасохшей вербой.