«Что я натворил: бедная, милая Наташенька. А Леночка? Как жить дальше? Без Леночки я не могу – она для меня родная, любимая. И вот теперь история с Наташенькой. Всегда была Наташкой, стала Наташенькой».

Он шел с тяжелым камнем на сердце – как жить дальше, да, как жить? Две женщины почти полтора года рядом, одна – жена, любимая, добрая, заботливая, верная, умница, преданная, мать его ребенка, другая – согретая теплом семьи, гордая и красивая, ограждающая свое одиночество, без опоры на сильную «половину», без любви и верности, с кажущейся открытостью характера, а на самом деле – замкнутая и неприкаянная. Казалось, она находит успокоение в работе, а на самом деле мечется в тесных рамках дозволенности в своих филологических и литературно-исторических изысканиях. Одна она так жить не сумеет, сорвется и полетит, как в пропасть, со сдвигами в психике или в места не столь отдаленные. Наташа, Наташка, Наташенька, она тоже верная, она тоже преданная, она тоже умница. Но это не мешает ей быть глупышкой и гордячкой из-за своей незащищенности перед миром, перед обывательщиной и дикостью российской жизни. Она не зазнайка, проста в общении, верный, хороший человек.

Войдя в дверь мастерской, он сразу оказался на отлаженных рельсах бестолковой суеты, которая всегда возникала из-за отсутствия запасных частей и грошовых ставок за ремонт. Пока он разбирался с нарядами, прошло время обеденного перерыва, наступил поздний зимний вечер, до весны еще было далеко. В мастерской он остался один и вдруг вспомнил, что в прошедшем бесконечно длинном дне с утра разрывалось сердце от любви и жалости к Наташеньке, а потом в суете сует забылось все на свете.

«Уже восемь вечера, как там Наташа, как Леночка, говорили ли они между собой по телефону? А что думает Наталия Михайловна – я не пришел обедать, значит, что-то тут происходило необычное за время ее отсутствия, не тронут сваренный ею борщ, так, видно, кое-что клевали всухомятку. Она умная, тактичная – с расспросами не полезет. Не так! Обращаться с расспросами не станет. Но мне от этого не легче. И что, собственно, я мог бы ответить? Пошли домой, Алешка, думать, как жить дальше».

На следующий день, пообедав у Наталии Михайловны, на крыльце дома он столкнулся с почтальоном, вручившим ему телеграмму, которую, не прочитав сунул в карман и поспешно отошел от дома, словно опасаясь, как бы Наталия Михайловна не поинтересовалась, что там в телеграмме. «Стоп, Алешка, тобою начинает управлять подкорка. Решай, где будешь читать в спокойной обстановке. У тебя нельзя – непрерывный поток людей. В конторе! Кабинет главного инженера свободен, он уехал заключать договора в колхозы, там будешь читать, еще не зная от кого. Держи себя в руках и иди побыстрее».

И как ни обжигала пальцы телеграмма, наличие которой в кармане то и дело самопроизвольно проверяла рука, сначала он зашел в мастерскую и сказал Кузьмичу, где его можно найти при необходимости, И вот он наконец в маленькой комнате один. Если бы были папиросы – закурил, хотя никогда не курил, даже не пробовал, не тянуло, а сейчас курил бы папироску за папироской. Или мог бы выпить стакан водки, хотя водка была ему противна. «Если телеграмма от Наташи… Это невозможно! Так же, как невозможен возврат назад. Но ей мы должны помочь, Леночка и я или я и Леночка – это все равно. Если от Леночки, то я виноват, но я ее люблю, и это главное», – в смятении рассуждал Алеша, все еще не решаясь прочитать срочное послание из Москвы. Помедлив, распечатал телеграмму и пробежал ее глазами: «Дорогой Алешенька тчк сегодня утром умер папа зпт я сделать ничего не могла зпт обширный инфаркт зпт все знаю Лена».

Спустя три часа он был в Москве. Позвонив в папину квартиру, услышал быстрые знакомые шаги. Леночка обняла его и заплакала, а потом взяла под руку, и они вошли в комнату. Папа лежал на столе в своем лучшем костюме, а у его ног уже были цветы. В комнате и в коридоре толпились незнакомые Алеше люди, наверное, из папиного института и из Леночкиной больницы. Они подходили к Алеше, выражали соболезнование. Один из них, по-видимому, из месткома, сказал, что все необходимые документы будут оформлены завтра, и завтра же привезут гроб, все хлопоты они берут на себя, похороны состоятся через день. Все, что говорили люди, доходило до него через пелену печали, горя, сожаления. Он всех благодарил, пожимал руки, кланялся. Как же это получилось, что в последнее время он редко встречался с папой, а летом не обеспечил его приезд в райцентр. Ведь ему всегда хотелось поговорить с отцом о маме, о Танюшке, о работе, рассказать о своих проблемах и радостях…

Уже в студенческие годы с папой Алеша встречался все реже и реже: утром, когда папа уходил на работу, Алеша только продирал глаза, собираясь в институт. Они перекидывались парой слов: «как дела, какие новости». Вечером Алеша приходил или очень поздно, когда папа уже спал или был погружен в чтение газет, и у него не было особых причин вдаваться в тонкости Алешиного времяпрепровождения. Все, чем жил Алеша, отец узнавал от мамы, и этого ему было достаточно. Он верил Алеше. Наверное, с этого времени значительно более редкие, чем раньше, общения с ним незаметно привели к смене обращения «папа» на «отец», хотя Алешиной любви к нему от этого не убавилось. Впрочем, на отдыхе, когда они вместе ловили рыбу или ходили за грибами, он опять называл его папой.

К вечеру все ушли. Алеша с Леночкой, обнявшись, всю ночь просидели у ног папы, временами переговариваясь шепотом. Утром привезли гроб и папу увезли в больницу на вскрытие. А Алеша с Леночкой вернулись к себе домой, и там Леночка передала мужу две записки от Наташи. Он их прочитал вслух: «Дорогой Алеша, прими мои самые искренние соболезнования в связи со смертью твоего папы – хорошего и доброго. Я его любила. Наташа». И вторую: «Дорогой Алеша, наши дороги разошлись надолго, пока время не сотрет остроту пережитых с тобой двух счастливых дней. Я виновата перед Леночкой и тобой, но поступить иначе у меня не было сил. Будь счастлив с Леночкой всю жизнь. Наташа». После похорон Леночка сказала, что видела на кладбище Наташу, она держалась поодаль.

Возвратившись в райцентр, Алеша еще долго не мог избавиться от раздумий о происшедшем между ним и Наташей. «Наташка, дорогая Наташка, – мысленно обращался он к ней, – только теперь я понимаю, как долго ты шла к этим двум дням. А ты не подумала, что, может быть, Леночка с ее проницательностью сама ускорила наше сближение, пока наши повседневные дружеские отношения не переросли в нечто большее, угрожающее разрушением семьи. А что получил я? Меня мучила совесть, я рвался с объяснениями к Леночке, которую как любил, так и продолжаю любить. А она своими пальчиком, приложенным к моим губам, не позволила мне ни слова вымолвить – мол, я все знаю, все понимаю, и перестань терзать свое и мое сердце. Я люблю тебя, как прежде. И ты меня – как прежде. Забудем об этих днях. А что ты, Наташенька, получила взамен? Воспоминания?! Но со временем они бледнеют, забываются и даже полностью, хотя первая любовь в памяти остается навсегда. Ты потеряла родственные и дружеские связи с любимой сестрой на долгие годы. Или навсегда? Впрочем, как знать. Может быть, у тебя была иная своя игра, которой я не понял. Так же, как ошибся в проницательности Леночки, в ее способностях почти шахматиста предвидеть все ходы на шахматном поле, где фигурами стали мы: я и Наташа. Скорее всего, не было у Наташеньки продуманного плана действий в отношении меня. Так же и у Леночки не было заранее продуманной защиты. В такой схеме, придуманной мною, мне достается роль пассивного наблюдателя. Но эта роль не для меня. Итак, прихожу к выводу, что нашими отношениями руководил его величество Случай, подогретый эмоциями. И пока на этом я ставлю точку. Пока. Возможно, жизнь внесет свои коррективы».

Где-то в начале года, в январе, а может быть, в феврале, у Алеши после еды начали появляться боли в желудке. Через час-полтора боли проходили, но ощущение тяжести оставалось постоянно: и ночью, и днем, в суете мастерской. Он считал, что все пройдет, и ничего не говорил о своем состоянии Леночке, однако попросил Наталию Михайловну пока не жарить ему любимых бифштексов с кровью, если, конечно, ей удавалось где-то достать говяжью вырезку.