Бернар лежит на земле, держась за руку, Джонни прихрамывает, удрученный Рене то и дело повторяет:

— Ничего не могу понять…

Оторопевший Джонни произносит:

— Пальто мое в полном порядке, но пуловер весь в грязи.

В результате шока, вызванного аварией, все мы ведем себя странно, я, например, кричу:

— Мои платья! Что с ними? Ведь вечером я должна петь!

К счастью, в одной из машин, ехавших вслед за нами, находится кузен Старка, он же и его врач; он приезжал в Лион повидаться с нами, а затем, как истинный любитель спорта, отправился на закрытие Олимпийских игр. Он первым оказывается на месте аварии и сразу замечает, что Надин в крови: она пострадала больше всех. Другие автомобилисты также выходят из своих машин, чтобы оказать нам помощь. Я бегаю от одного к другому, крича:

— Благодарение Богу, мы все остались живы! Я цела и невредима, но вечером я должна петь! Пусть кто-нибудь отвезет меня в Лион! Вечером я должна петь!

Довольно быстро появляется машина «скорой помощи». Доктор усаживает в нее Надин и Бернара: он сам решил ехать с ними в больницу имени Эдуарда Эррио в Лионе. Джонни и меня доставляют к врачу в соседнее селение. Тот делает перевязку Джонни, у которого повреждена надбровная дуга, и обрабатывает порезы на моих руках и ногах. Он наспех выслушивает и осматривает нас: переломов нет, но мы перенесли шок. и отсюда головная боль и боли в спине.

Нас отвозят в лионскую гостиницу «Руаяль». В этот вечер я петь не буду. Концерт отменен. Ночью я сплю очень плохо. У меня болят ребра и поясница. Доктор настаивает на рентгеновском снимке позвоночника, кисти и левого колена. Меня уже собираются везти в больницу. но тут появляется Джонни, сильно прихрамывая. Я не могу удержаться от смеха: подвыпивший ковбой выходит из кабачка! Но это не проходит мне даром — ощущаю острую боль в спине. Что касается Джонни, то ему не до смеха.

— Надин чувствует себя очень плохо, — говорит он. — Сегодня рано утром ей удалили селезенку. Кроме того, обнаружили у нее перелом в трех местах: один — в области таза и два — в области грудной клетки, а ко всему еще у нее повреждена левая почка.

— Боже мой! Ее жизнь в опасности?

— Ничего определенного они не говорят.

Эта новость очень сильно меня огорчает. С первого дня знакомства Надин была для меня не просто нашим секретарем, но подругой, в которой я очень нуждалась. Приехав в больницу, я сразу же хочу ее повидать, но меня ведут на рентген. Там обнаруживается, что у меня сломаны два позвонка: 12-й спинной и первый поясничный. У Джонни, который жалуется на сильную головную боль, слегка повреждены, как выясняется, шейные позвонки. Он тоже должен оставаться под наблюдением врачей; один из них настаивает на том, чтобы нас переправили в Париж. Я и слышать не хочу о поездке в автомобиле; вечером мы уедем экспрессом «Мистраль». Мне не удается повидать ни Бернара — его оперировали накануне вечером, и он спит, ни Надин — она еще не очнулась после операции.

Из Авиньона приехали папа и мама в сопровождении Реми, все они очень испуганы и встревожены.

— Не плачь, мама, подумай: ведь я же могла погибнуть. Всем нам очень повезло. Ничего страшного не произошло. Через месяц я снова буду петь!

— И все-таки… я говорю себе: останься ты простой авиньонской девушкой, такой беды с тобой бы не приключилось!

Я смотрю на их расстроенные лица, полные нежности ко мне. До чего они славные все трое: хорошо одетые, такие ласковые. Их вид вознаграждает меня за все!

— Судьба оказалась ко мне благосклонной. Вы скоро сами убедитесь — мои дела опять пойдут на лад! Единственно, чего я хочу, — чтобы судьба была благосклонна и к Надин.

Вместе с тетей Ирен мы прибываем на Лионский вокзал, я сижу в кресле на колесах, прижимая к себе свой талисман — белую плюшевую собачку. Рядом шагает Джонни, опираясь на палку.

— Ты чуть было не осталась прелестной вдовой! — говорит он Николь, которая нас встречает. Вокруг теснятся фотографы и просто любопытные. Но все это кажется мне каким-то наваждением: дело в том, что доктор дал мне сильное успокоительное средство.

Катастрофа. Она действительно может произойти в любую минуту, принять самую неожиданную, самую невероятную форму, и никогда нельзя забывать об этом.

— Но каким образом все это произошло?

Такой вопрос задают друзья, которые приходят меня навестить.

— Я и сама не знаю. Наш шофер Рене — человек собранный, не был уставшим, автомобиль куплен всего десять месяцев назад, на этих шинах мы проделали всего полторы тысячи километров. Быть может, дело в том, что у края дороги был насыпан мелкий гравий. Думаю, машину занесло, накренившись, она проехала метров пять или шесть, а потом перевернулась. Вот и все. Автомобиль опломбировали и отправили на экспертизу.

Тетя Ирен со вчерашнего дня не отходит от плиты, готовит кушанья для гостей, по ее словам, она очень довольна, что может наконец-то принять столько людей! (В Авиньоне у нас по праздникам нередко собиралось человек тридцать, хотя мяса, строго говоря, было только на десятерых.)

Я прикована к постели, не могу даже пошевелиться, по 14 часов в сутки лежу на доске. И так будет продолжаться целый месяц.

Морис Шевалье, недавно вернувшийся из гастрольной поездки в Англию, навещает меня; в руках у него цветы и недавно записанная им пластинка «Мне 80 лет»; на ней дарственная надпись: «С нежностью и преклонением».

— То, что с тобой случилось, Мими, — это испытание, которое преподносит жизнь, из него человек выходит, повзрослев и окрепнув. Самое главное — не падать духом. Когда я сидел в лагере, то использовал это время для того, чтобы изучить английский язык! Ты тоже должна использовать свою вынужденную неподвижность, чтобы учиться. И прежде всего — читать.

— Я уже начала читать «Сказки кота-мурлыки»…

Морис еще несколько раз приходит повидать меня, он пишет мне письма, и они неизменно начинаются словами: «Моя юная невеста».

Мой вынужденный отдых продолжается не 30 дней, а все 60! Пришлось отменить не только гастроли, но и намеченную поездку в Америку, где меня ожидал Джо Пастернак с заманчивыми предложениями.

После двух лет беспокойной жизни, когда я неслась вперед, будто на крыльях ветра, долгая неподвижность порой пугает меня.

— Как бы меня не забыли.

А может быть, это — необходимая пауза, которую мне уготовила моя «звездная» судьба?

Время, чтобы многое осмыслить.

Мама снова в больнице. Нет, не для того, чтобы произвести на свет 15-го ребенка, а для того, чтобы оперировать ногу. В ее отсутствие, как и раньше, старшие дети опекают малышей. Если бы мое дальнейшее движение вперед остановилось, для них бы это обернулось возвратом к прошлому. Дом, вероятно, пришлось бы продать. Вот почему я каждый день исступленно распеваю вокализы и упорно тренируюсь. Тороплю дядю Джо. Надо еще месяц лечиться? Но я уже снова могу петь. Я уже иду на поправку!

Наступает день, когда он мне сообщает, что подписал контракт на поездку в Абиджан и что мы восстановим связи с Лондоном, Берлином и 14-ю другими городами Германии. И тут я вспоминаю слова бабули.

Она никогда не сказала бы на модном ныне франко-английском жаргоне: «Это моя cup of tea!»[19], но всегда говорила: «Это мой эликсир!»

Очень часто, в кошмарном сне, я вновь вижу картину дорожной аварии. Мне кажется, с тех пор я не постарела, но, пожалуй, немного повзрослела. Совсем немного. В 20 лет я уже познала цену успеха и усвоила уроки неудачи. Неудача — это моя несостоявшаяся американская карьера, на которую так рассчитывал Джонни. Блестящая могла быть карьера! Не просто сольный концерт или телевизионная передача, но такие выступления, которые укореняют ваше имя на американской земле столь прочно, что вы становитесь звездой с пометкою «made in US»[20]. А ведь я прилагала усилия, которые при моих возможностях (а они не так уж велики!) казались мне чрезмерными. С тех пор как Морис Шевалье посетил меня, когда я была прикована к постели, я, следуя его совету, усердно занимаюсь английским языком. Милый мой учитель Гарри говорил: