Наш львенок был очень ласков. Он спал у меня в постели. Под вечер Джонни смотрел по телевизору футбольный матч и внезапно обнаружил, что львенок забрался к нему на плечи. Наконец настало время нашего визита в Летний дворец. И мы отправились, захватив с собой свой подарок. Маленький сын шаха — ему было тогда лет девять или десять, — увидев львенка, пришел в восторг и тут же принялся весело играть с ним.

Шахиня принимала нас в пышных покоях, но держалась очень просто. Она спросила меня, не хочу ли я выпить чаю. На великолепных подносах принесли чашки и… сахар. Впервые в жизни я увидела колотый сахар, кусочки его были искусно сложены в форме пирамиды. Рядом лежали щипчики. Я подумала, что если попробую взять щипчиками кусочек сахара, то от волнения наверняка обрушу всю пирамиду. Меня охватил страх, и я поспешила сказать: «Спасибо, ваше величество, я пью чай без сахара».

Она улыбнулась и взяла кусочек сахара. пальцами.

Я была представлена шаху на концерте в оперном театре, где я пела для дипломатического корпуса. Шахиня была в роскошном вечернем платье, на губах ее играла улыбка. Но мне она запомнилась иной, более непринужденной. вижу, как она берет сахар пальцами, а ее маленький сын играет на ковре со львенком.

На следующий день полная перемена декораций: я пою на ринге во Дворце спорта! Зал полон. Представление давалось в пользу инвалидов. На этот раз на трибуне для почетных гостей присутствует юная дочь шаха. Она сидит в ложе совсем одна, а вокруг — множество телохранителей.

Уезжая из Тегерана, я увозила с собой подарок шахини Фарах — ковер, похожий на те, что украшали гостиную, в которой мы пили чай. И всякий раз, когда я смотрю на него, у меня перед глазами встает картина: львенок лежит на спине, задрав лапы, а мальчик с радостным видом тормошит его.

Я росла в бедности, теперь я избавлена от нее; я пою для богатых, пою и для бедных. Из каждой своей поездки я привожу сувениры — иногда очень скромные, а иногда дорогие. Например, этот вот старинный самовар, который я вывезла из Советского Союза, оформив все нужные бумаги, ибо его подарило мне Министерство культуры. Однажды у меня вырвалось:

— Ах, по-моему, на свете нет ничего лучше самовара! Но его, увы, нигде не достать!

Самовары-то продаются, но только новенькие — электрические.

Самовар, о котором идет речь, мне вручили в тот год, когда я дала 30 сольных концертов во дворцах спорта Москвы и Ленинграда: на них каждый вечер присутствовало соответственно по 20 или 80 000 зрителей. К счастью, сохранился фильм, запечатлевший эту удивительную публику — одновременно и сдержанную и пылкую. «Группки» (я так и не разобралась, что в точности означает по-русски это слово!) почитателей нередко следовали за мной в обоих городах. Расставались они со мной иногда с каким-то надрывом. Такого я не ожидала. Разве могла я себе представить подобную сцену: в Ленинградском аэропорту какая-то молодая женщина, словно желая удержать меня, кинулась к машине, и я увидела, что у нее на предплечье нацарапано мое имя — «Мирей». Ножом!

Пожалуй, самый скромный из моих сувениров — это бумажный цветок, я привезла его из далекого мексиканского городка Оахака. Три года тому назад… Все началось с телефонного звонка:

— Алло! Мирей? Говорит Франсуа.

Рейшенбах. Я уже привыкла: он исчезает на несколько месяцев, а потом вдруг звонит, иногда с другого конца света. На сей раз он был в Мексике и собирался снимать фильм о том, как своеобразно празднуют Рождество в небольшом, милом его сердцу городке.

— Это будет удивительный фильм. Мне хочется, чтобы ты в нем участвовала.

Вопреки обыкновению я могла выкроить время для этого. Мы полетели в Мехико. Остановились, как всегда, в гостинице «Камино Реаль», где Франсуа назначил нам встречу. И вдруг неожиданно услышали:

— Господин Рейшенбах два дня тому назад уехал снимать колдунов. Он просил передать вам свои извинения. Его автомашина повреждена, и он возвратится лишь завтра.

На следующий день мы все утро прождали Франсуа и сели завтракать только в три часа дня. Он появился, когда мы еще не встали из-за стола, и сказал:

— Я все уладил. Завтра начинаем съемки. Я заказал самолет.

Мы с Джонни молча переглянулись. На следующий день, приехав в аэропорт, мы увидели допотопный маленький самолет. При всем желании гримерша Лили, моя сестра, ассистенты Франсуа, двое друзей, сопровождавших нас, и я сама могли бы в нем поместиться, разве только уцепившись за крылья.

— Ничего страшного, — заявил Джонни. — Я тоже все уладил.

Оказывается, дядя Джо, со своей стороны, заказал новенький двухмоторный самолет, семиместный. Наш самолет взлетел… а самолет Франсуа — нет. Он не смог оторваться от земли. Вернее сказать, ему не позволили этого сделать: он не отвечал требованиям безопасности!

В Оахаке нам были оставлены номера в гостинице. Она была скромная, но уютная. Там мы ожидали Франсуа. Наконец он прилетел вместе со своими ассистентами. И 23 декабря начались съемки на городском рынке, который и в обычное время пользовался известностью во всей округе, а в эти предпраздничные дни являл собой особенно впечатляющее зрелище. С гор спускались индейцы и приносили на продажу плоды своего труда — глиняную посуду и плетеные изделия, поражавшие изяществом. Шумная толпа, буйство красок, пряные запахи.

— Вы еще толком ничего не видели! — заявлял Франсуа, стараясь поспеть всюду.

Городок Оахака расположен в самом сердце одного из почти не тронутых цивилизацией районов Мексики. Промышленность здесь слабо развита, новые веяния сюда еще не дошли. Тут сохранился в неприкосновенности национальный колорит, и это очаровывает. Франсуа уговорил нас осмотреть пирамиды, высившиеся в горах на просторной площадке в 2 000 метров над уровнем моря. Мексика — страна, полная чудес, но представшая картина потрясала. Рейшенбах заставил меня обойти вместе с ним все вокруг. Он то и дело останавливался и восклицал: «Какая красота! Какая красота!» Неожиданно его ассистент сказал: «Больше снимать нельзя. Уже темно».

Назавтра мы вновь отправились в горы; на этот раз в микроавтобусе разместилась вся наша «команда». Рейшенбах захватил с собой несколько кинокамер. Было решено, что я исполню песню на фоне удивительных пирамид. Наступал сочельник, и на горной дороге нам нередко попадались автобусы, рассчитанные на 40 пассажиров, но сейчас в них ехало не меньше 80!. На каком-то повороте наш водитель, избегая столкновения со встречной машиной, так круто свернул на обочину, что колеса нашего микроавтобуса повисли над пропастью. Франсуа, ехавший перед нами, выскочил из автомобиля с кинокамерой и крикнул:

— Какой великолепный кадр! Вылезайте быстрее! Начинаю снимать!

— Ты с ума сошел, Франсуа! Ведь позади пропасть!

Но разве можно остановить Рейшенбаха, когда у него кинокамера в руках?! Мы осторожно выбрались на дорогу опасаясь, как бы эта окаянная машина не рухнула с обрыва туда, где паслись косули. Впрочем, Франсуа, пожалуй, был бы не прочь заснять нас в обществе диких коз!

Наступил тихий вечер, канун Рождества. Среди всех церквей Рейшенбах выбрал самую бедную, самую обветшалую. Мы добирались туда три четверти часа. Ярко, будто по заказу, светила луна; наконец мы прибыли в небольшое селение.

Церковь в свое время была, видимо, красива, но теперь пол в ней заметно прогнулся.

Padre[44] ожидал нас на паперти, над которой светился. неоновый крест. Мы вошли. В церкви еще никого не было, гирлянды бумажных цветов не могли скрыть от нашего взгляда стен с облупившейся краской. Мы уселись на ветхие скамьи. И принялись ждать. Франсуа и его помощники устанавливали по углам прожекторы. Мы приехали в десять вечера. Без двадцати двенадцать начали собираться прихожане.

Сначала до нас донеслись далекие звуки песнопений, затем они зазвучали ближе, более отчетливо. Это приближались индейцы, все они шли босиком, под их пончо скрывалась убогая одежда. Распахнулась дверь, и в церковь вошли дети — тоже босые, кое-как одетые, плохо умытые. Каждый из них бережно нес в руках петуха, или ягненка, или фрукты. Дети входили и входили. Я никогда еще не видела такого Рождества. Из уст мужчин и женщин возносились к куполу песнопения, им вторили детские голоса. Мы все были потрясены. Франсуа снимал этих бедняков, освещенных прожекторами, и яркий свет, должно быть, казался несчастным невиданной роскошью. Рейшенбах снимал прихожан, а я пыталась петь вместе с ними, но не могла.