– Мне, Софья Петровна, ваш паспорт не нужен. Я и так поверю всему, что вы расскажете.
Старушка бережно спрятала паспорт обратно в ридикюль, потом подтянула на животе большой узел платка, и Павлу Петровичу показалось, что от этого она стала еще тоньше.
Откинувшись на спинку стула и стараясь придать голосу как можно больше теплоты и доброжелательности, Грушин спросил гостью:
– Что, Софья Петровна, привело вас к нам?
– Только не желание разговаривать о конце Света, – неожиданно бойко и с достоинством ответила старушка. А Грушин, удивившись ее бойкости, улыбнулся, подумав, что в молодые годы она, наверно, была отчаянная задира. – Я, Павел Петрович… так вас зовут?
Грушин кивнул.
Старушка положила ридикюль на стол.
– Я, Павел Петрович, – человек верующий, православный, и о конце Света думаю давно и без вашей газеты. Что думаю – мое дело. А к вам я зашла вот с чем…
Узнав о летящем к Ободу обломке планеты, муж старушки Юрий Дмитриевич Кадуков сильно испугался, сутки пролежал в постели без сна и еды («боялась, как бы не наложил на себя руки, тайком подглядывала за ним»), а потом надумал… издавать в квартире стенную газету.
Гостья достала из-под платка скатанный в трубочку большой лист ватмана и, развернув его, положила бумагу на стол. Грушин папками закрепил концы ватмана.
Сверху на белом листе красным фломастером неровными буквами был нарисован крупный заголовок «ПРАВДА КАДУКОВА»; над заголовком алел девиз: «Правда глаза колет». Ниже шли заметки, написанные от руки синей шариковой ручкой крупным почерком.
Павел Петрович быстро прочитал небольшую «Колонку редактора», которой открывалась газета:
«Правда Кадукова» сочиняется для моей жены Софьи Петровны Кадуковой (фамилия до замужества – Колымагина). В письменном виде и в связи с надвигающейся космической опасностью на страницах этой газеты я с присущей мне откровенностью буду объяснять все, что я постоянно думаю о Софье Петровне, а также в письменном виде укажу ей на типичные в ее поведении в течение ее долгой жизни ошибки и некоторые недостатки. В качестве образца изложу также и несколько подробных эпизодов из собственной идейно насыщенной, богатой положительными примерами жизни».
– Сочинил только один номер, вот этот, и… – старушка вдруг всхлипнула, кистью платка подобрала выкатившиеся из глаз капельки. – И запил мой Юрий Дмитриевич! За три дня извел весь самогон, который мы с ним гнали целую неделю. Стаканами хлестал и закусывать отказывался. Каждую ночь слышала, как он кричал во сне: «Помирать – так с музыкой!», «Коммунисты, вперед!», «Танки наши быстры!», «Дойдем до Берлина!», «Русские не сдаются!»…
Старушка замолчала, а Грушин, вздохнув, стал читать газету:
«Покайся, старая. Я, как ты знаешь, всю жизнь старался быть в первых рядах. Для голодающего в промышленных центрах страны пролетариата отбирал хлеб у несознательных мироедов; своевременно организовал молодежь деревни – с помощью концертов, карикатур и самодеятельных лекций – для атеистического перевоспитания старшего поколения. Ты знаешь, Софья Петровна, кто в нашей Сосновке первым носил в заднем кармане штанов (это я образно выражаюсь) печать председателя сельсовета, кто помогал местной военной власти выселять, как класс, местных кулаков… И каким мировоззренческим взаимопониманием ты мне платила в те опасные для светлого будущего страны годы?! После свиданий со мной ты, скрываясь от меня, бегала к еще не расстрелянному деревенскому попу, вместе с такими же, как и ты, темными личностями, пережитками царского прошлого, на дому у того попа слушала контрреволюционную пропаганду и позорила мое светлое передовое имя. Покайся, старая!».
«Возьми свои слова обратно. А помнишь, как ты в разговоре со мной искажала советскую действительность – утверждала, что в стране хорошо живут только партейные, а простой народ, как ты грубо выразилась, «скоро подохнет с голоду». Когда я справедливо возразил, что главное сейчас для страны – армия и ее вооружение, поэтому и сокращается паек на пропитание, и прочитал тебе соответствующую заметку из газеты «Правда», только тогда ты признала свою идеологическую ошибку, хотя и ехидно выразилась в адрес руководящих партийных кадров: «Кому много дано, тот еще больше возьмет сам».
«Узость кругозора. Когда я как-то вечером – помнишь, перед светлым праздником Великой Октябрьской Революции – собрался почитать тебе вслух партийную газету «Правда», где излагались очередные задачи нашему народу на предстоящую пятилетку, ты слушать не захотела, а сказала, что вместо того, чтобы писать в газетах всякую ерунду, лучше бы прибавили трояк к зарплате. А когда я сделал тебе справедливое замечание по поводу узости твоего идейного кругозора, ты в ответ выразилась нетактично».
Под заголовком «Предательство» в заметке был только вопрос: «А помнишь, Софья Петровна, случай с велосипедом?» – автор заметки на этот раз, очевидно, посчитал, что жена и без рассказа о самом событии легко догадается, о чем он нашел нужным ей напомнить.
Павел Петрович попросил гостью рассказать «случай».
– Если, конечно, это не секрет, Софья Петровна.
– Какой секрет… – неохотно откликнулась старушка. И рассказала:
– В сорок первом Юрий Дмитриевич в нашей Сосновке (это после войны деревню присоединили к Ободу, а тогда мы еще были самостоятельными) работал председателем сельсовета. И был у него служебный транспорт – велосипед. Когда уходил на фронт, велосипед поставил в хате, в чулане. Получаю от него с войны первое письмо, не прочитала еще, бегу на радостях в сельсовет, к новому председателю, вместе раскрываем треугольник, а там: «Если меня убьют, велосипед не отдавай». Председатель – добрый человек, Царство ему Небесное, инвалид с финской войны, – посмеялся над письмом и сказал: «Велосипед, Софушка, так и быть, оставь у себя, мне с одной ногой на нем все равно не ездить, а дураку своему Юрке напиши: пусть лучше возвращается живым». Муж и вернулся – израненный, но, слава Богу, живой, узнал о нашем разговоре с председателем, обиделся и назвал меня тогда предательницей, сказал, мол, ненадежный ты, Софа, человек, «я с такой, как ты, под танк не брошусь».
Софья Петровна вдруг поднялась со стула и стала скручивать ватман; скрутив, быстро спрятала его под платок.
– Я газету заберу, – слегка поклонившись, сказала она. – Завещаю положить трубочку в гроб – пусть и на том Свете посмеются над дурой-бабой. А к вам пришла просить: у моего мужа только в последние дни мозги сдвинулись, а так он человек хороший, правда, очень доверчивый; напишите про него в газете что-нибудь положительное, мол, скромный труженик, фронтовик, орденоносец, отец троих детей… подбодрите старичка, а то, боюсь, помрет.
Старушка заискивающе посмотрела в глаза Грушина.
…По просьбе Павла Петровича на другой день в деревенский дом Кадуковых, стоявший на западной окраине Обода, редактор послал репортера Петю Наточного – «написать положительный материал о фронтовике и отце троих де тей». Петя пробыл в доме двадцать минут, с героем, нарядившимся в черный, увешанный медалями костюм, выпил рюмку самогонки, а к вечеру написал и положил на стол редактора «положительный материал». Григорий Минутко, прочитав заголовок «Не стареют душой ветераны», скривился, будто по ошибке разжевал целый лимон:
– Тебя, Петя, никакая перестройка не перестроит.
Работа в газете не отнимала у Грушина всех сил. Конечно, оставаясь делом главным, «Летопись» писалась теперь медленнее, сочинялась в основном по ночам, зато в книге появились новые герои – те из ободовцев, с которыми Павел Петрович впервые увиделся только сейчас, в редакции.
Вот несколько рукописных страничек об одном из них:
«Человек этот в Ободе ни на кого не похож. Сколько помнили горожане, Владимир Васильевич Кудрявцев никогда нигде не работал, жил, как свидетельствовала молва, на деньги живущего в Москве сына-инженера – тот регулярно посылал папаше, которого, видимо, искренне любил, щедрые переводы. Большую породистую голову человека-тайны увенчивала густая, длинная седая шевелюра; овальное лицо тяжелым подбородком несколько непропорционально вытягивалось книзу. Встречаясь на улице с прохожими, Кудрявцев с каждым галантно раскланивался, при этом его большие черные глаза внимательно вглядывались в людей, будто постоянно искали среди них потерянных им знакомых. Одевался Владимир Васильевич в строгие костюмы, носил непривычные ободовцам яркие галстуки и ходил со старомодной коричневой тростью; но иногда – летом, в знойные дни – появлялся на улице в простецких, протертых почти до дыр джинсах и легкомысленных разноцветных майках.