Проводив публициста, Григорий Минутко сел за стол и сам быстро сочинил очередное сообщение «От редакции». На этот раз газета официально объявляла о создании добровольного фонда «Телескоп». В сообщении редактор упомянул о щедром взносе знаменитого московского публициста, подчеркнул добровольность пожертвований и их временный характер. Сообщение до обеда было передано в типографию с пометкой редактора «Срочно в номер».

Передав «От редакции», Минутко вдруг опять почувствовал, как внутри его зашевелился червь сомнения. Григорий Васильевич позвал в кабинет «ответственного по объявлениям» Шпыня, рассказал ему о визите Ухнина и попросил поподробнее узнать о человеке, поселившемся в городской гостинице.

– Это по твоей части, Иван.

Шпынь было обиделся на намек, но быстро успокоился. Через минуту его глаза уже светились профессиональным азартом.

– Для начала, Григорий Васильевич, надо проверить запись в администрации гостиницы и посмотреть паспорт.

Редактор поцокал языком и осуждающе покрутил головой:

– Ты, Иван, как будто родился на международной космической станции и все еще не спустился на грешную землю. Как будто не знаешь, что сейчас за деньги милиция сделает тебе любые документы – выпишет, например, паспорт на имя Хемингуэя. Хочешь быть Хемингуэем, Иван Никитич?

– Ну как же…

– Только дорого тебе это обойдется… Ладно, шутки в сторону. Ты в администрацию гостиницы не ходи – там ничего нового не узнаешь, а проверни дело по своим каналам.

– Придется отлучиться из города на два-три дня.

– Хоть на неделю.

Известие, что, при некоторых коллективных пожертвованиях, наблюдение за оторвавшимся куском планеты может быть продолжено, ободрило впавших было в уныние жителей Обода. Вскоре на главной площади города собрался митинг. На этот раз мероприятие возглавил временно оставшийся без дела астроном-любитель Иван Геман. Он взобрался на пустой бетонный постамент, на котором когда-то с протянутой в светлое будущее рукой стоял вождь, и развернул над головой белое полотнище, где большими красными буквами было написано: «Отечественной науке – современную материальную базу!». Вместе с Геманом с уже известным нам мегафоном в руках поднялся на постамент и полковник внутренних войск в отставке Борис Григорьевич Луцкер, который басом часто стал выкрикивать: «Фонд «Телескоп» – дело всенародное!». Толпа откликалась громкими аплодисментами, щелканьем трещоток, одобрительными выкриками и кратковременными попытками петь старые революционные песни.

Когда недалеко от постамента оказался бухгалтер-кассир редакции Квитко, толпа хором стала требовать:

– Сейчас же организуйте сбор средств в народный фонд!

Через пятнадцать минут на площади стояли небольшой стол и маленькая табуретка, на которую скромно сел бухгалтер-кассир Квитко, предварительно объявивший в мегафон, взятый у полковника Луцкера:

– Желающие стать первыми вкладчиками в организуемый редакцией фонд «Телескоп», могут по очереди подойти к столу.

Выстроилась очередь. Бухгалтер-кассир в специальную ведомость записывал фамилии вкладчиков и отданную ими сумму, заставлял всех расписываться, благодарил «за сознательность», после чего опускал деньги в небольшой железный ящичек с деревянной ручкой.

Вечером бухгалтер-кассир уныло докладывал редактору:

– Все вкладчики, Григорий Васильевич, зарегистрированы; в банке открыт специальный счет. За день собрано пятьсот тридцать восемь рублей. Мало, Григорий Васильевич. Я, Григорий Васильевич, интересовался, сколько евро стоит импортный телескоп – очень большая, скажу вам, сумма! Даже если московский благодетель даст обещанные доллары, нам эту сумму не собрать.

Отчет бухгалтера-кассира редактор комментировать не стал. Только сказал:

– Первый день, Квитко, не показателен, посмотрим, что будет завтра.

Григорий Минутко сказал эти слова только для того, чтобы подбодрить бухгалтера-кассира, на самом деле он тоже не верил, что ободовцы в ближайшие дни пожертвуют сумму, необходимую для покупки телескопа. Но ему и не хотелось, чтобы это произошло быстро, хотелось даже на некоторое время растянуть кампанию, потому что для Григория Васильевича в те дни важнее всего была волна общественного движения, от которой теперь зависело сохранение тиража газеты.

В редакцию пришли письма, в которых ободовцы поддерживали «своевременный почин» и давали газете ценные советы.

«Деньги надо собрать как можно быстрее! – писал рабочий швейного комбината Коля Топалов. – Мы с моей законной женой Зиной Комчатской уже внесли двадцать рублей, но на этом не остановимся и с ближайшего аванса на покупку телескопа выделим еще немалую сумму». «На каждой улице нашего города редакция должна открыть пункты по сбору средств в фонд «Телескоп», – предлагал кассир жилищно-коммунальной конторы верующий Поддубин. – Для безвозмездного обслуживания пунктов можно привлечь неработающих ветеранов войны и труда, а также молодежь школьного возраста». «Надо установить минимальную сумму взноса в фонд «Телескоп» – не меньше десяти рублей», – считала И.Сурская, домохозяйка. А руководитель городских коммунистов Сидор Захарович Зуев, выразив в письме «твердую уверенность» в том, что «ободовцы, как всегда, будут в первых рядах», предупреждал газетчиков: «Только не вздумайте покупать аппарат в местном магазине. При нынешнем развале экономики, всеобщей коррупции и продажности властей под маркой «Сделано в Германии» вам подсунут продукцию, собранную на подпольном предприятии из запчастей, купленных на областном блошином рынке».

Павел Петрович Грушин решил показать письма редактору.

Увидев в дверях встревоженное лицо Грушина, Минутко положил на стол бумагу, которую только что держал в руках.

– Что-то случилось, Павел Петрович?

– Пока, Гриша, ничего не случилось, только… посадят нас с тобой скоро.

– Сначала давайте присядем в кресла.

…– Раскочегарили мы, Григорий, опасную игру. Пока дело не касалось денег, можно было улыбаться всем нашим ужимкам, а сейчас… почитай, что пишут трудящиеся.

Прочитав письма, редактор удовлетворенно хмыкнул:

– Хорошая почта, Павел Петрович, не знаю, почему она вас так расстроила. А деньги, до последней копейки, вы же знаете, мы вернем.

– Обманываем людей…

Григорий Минутко вздохнул, тяжело поерзал в кресле, потом поднялся и взял со стола бумагу, которую только что читал. Протянул бумагу Грушину:

– Прочтите, Павел Петрович, – про настоящий обман.

Бумага была от Шпыня. Иван Никитич докладывал итоги изучения по своим каналам биографии человека, остановившегося в городской гостинице, – Александра Яковлевича Яхнина.

«18 июля 2006 года, г. Обод. Настоящим сообщаю:

До сентября 1991 года человек, в настоящее время проживающий в седьмом номере городской гостиницы, органами внутренних дел города Москвы был зарегистрирован как Александр Яковлевич Шляпентох. Как мне удалось выяснить, это и была фамилия, полученная интересующим нас человеком от рождения. Шляпентох хорошо известен правоохранительным кругам. Еще в восьмидесятые годы его не раз арестовывали на вокзалах, где он осуществлял игру под названием «наперсток». Потом Шляпентох продавал несуществующие дачи, оформлял фиктивные браки, организовал небольшую акционерную кампанию «по выработке электроэнергии в результате сжигания бытовых отходов» – конечно, так и не начавшую функционировать, но успевшую переслать в немецкий банк большую сумму денег, принадлежавших одной московской криминальной группировке. Мошеннические действия Шляпентоха расследовали прокуратуры разных городов, но всякий раз его отпускали «за не доказанностью вины», – подозреваю, что правоохранительные органы за это получали немалые суммы взяток от криминальных структур, в состав которых, очевидно, входил и сам Шляпентох. Два года назад, заметив, что он внешностью похож на известного в стране публициста, Шляпентох официально сменил фамилию – стал Яхниным. Это пока все, что удалось установить. Шпынь И.Н.».