Цензура, за которую ругали большевиков, была не меньшей и при немцах, если не большей. О выпуске большевистских газет и речи быть не могло. Харьковский исследователь И. Михайлин, не приведя источник, утверждает, что после эвакуации ДКР «инициаторы создания «Донецкого пролетария» пытались сберечь газету». Видимо, он имеет в виду подпольный выпуск пары номеров «ДП», после чего выпуск газеты накрывался местными полицейскими органами еще в стадии набора[1035]. Большевистская, левоэсеровская и анархистская партии на оккупированных территориях были под строгим запретом, а их печать могла выходить только подпольно.

Но тяжело пришлось и ряду других газет, в том числе тем, которые преследовались и при большевиках. Моментально были прикрыты меньшевистский «Голос народа» и эсеровская «Земля и Воля». 8 мая, то есть уже после свержения Центральной Рады, харьковский губернский атаман издал официальный приказ о введении цензуры: «Обращая внимание на то положение, в каком сейчас находится Украина, когда всякие провокационные и недостоверные слухи могут волновать население, я временно приказываю ввести предварительную цензуру на все периодические издания, которые выходят на территории всей Харьковщины». «Наш Юг» так описывал ситуацию: «Белые пятна вместо отчетов о заседании съезда деятелей печати… Приостановка газет, аресты редакторов, штрафование прессы…»[1036].

Расстрелы без суда и следствия использовались оккупационной властью гораздо чаще, чем это случалось в Донецкой республике. Самое любопытное заключается в том, что многие представители местной интеллигенции, критиковавшие большевиков за жестокость, за аресты и расстрелы, если и не одобряли немецкую жесткость, то относились к их действиям с некоторым пониманием. К примеру, генерал Штейфон вспоминал о том, как немцы в первый же день оккупации, через несколько часов после ареста расстреляли во дворе Дворянского собрания неких лиц, заподозренных в убийстве семьи предпринимателя Ребиндера, когда — то близкого к царскому двору. Штейфон с удовлетворением отмечает: «Столь быстрая и решительная расправа оказала потрясающее впечатление на весь преступный мир. Не только убийства и налеты, но и хулиганства немедленно исчезли»[1037]. Полковник явно преувеличивал. Во — первых, и большевистский комендант Павел Кин, как говорилось выше, применял расстрелы к грабителям, задержанным на месте преступления, за что сам Штейфон критиковал большевистскую власть. А во — вторых, ни грабежи, ни налеты в Харькове (не говоря уж о провинции, куда зачастую немецкая власть не совалась) не прекратились и после расстрела предполагаемых убийц Ребиндера.

Первые дни новой власти в Харькове ознаменовались чередой повальных расстрелов. Вот как выглядел город 10 апреля: «Жители Набережной, возле виллы Жаткина, утром нашли на берегу реки 9 трупов молодых людей. Все убиты огнестрельным оружием. Возле трупов толпился народ все утро. По расположению трупов видно, что расстреляны все в одно время и одним залпом… Личности расстрелянных, как и виновники расстрела, не выяснены. Зрелище валяющихся трупов было ужасное. Все расстрелянные по виду рабочие. В массе зрителей царило возмущение варварской расправой со своими противниками, посылались проклятия убийцам, плакали. За Нобелевским переездом, около поселка Южный… в течение полудня лежали 12 трупов с огнестрельными ранами. Из них 11 одеты в солдатскую форму, а один в штатском и в пенсне… У Химического корпуса утром 11 апреля валялись три трупа расстрелянных неизвестно кем людей»[1038].

Ни во время октябрьского переворота, ни во время расквартирования в городе штаба Антонова — Овсеенко, ни тем более во времена Донецкой республики Харьков не видел таких жутких картин. За первые же дни немецкой оккупации такие картины стали обыденностью. 14 апреля возродившийся на время «Южный край» сообщал: «Изо дня в день повторяются на улицах Харькова случаи ужасных находок человеческих трупов. Трупы находят преимущественно в глухих местах города, на берегу рек, в тупиках, на пустырях и левадах, на полотне железной дороги. Все убитые — мужчины, большинство в солдатской одежде. Иногда находят сразу группу убитых людей, связанных одной веревкой. Почти все трупы (за единичными исключениями) имеют огнестрельное ранение, большей частью в затылок и в спину. Вчерашний день дал несколько новых случаев расстрелов; всего за последние дни в городе обнаружено до 100 трупов»[1039].

Дошло до того, что в Харькове образовалась очередь на кареты по перевозке трупов. 13 апреля «Возрождение» возопило: «Не надо крови!» Газета писала: «Улицы города обагрены кровью, неубранные трупы валяются на площадях, плавают в реках… Кто они, эти погибшие? Мы этого никогда не узнаем, как не узнаем вину, за которую они поплатились жизнью… В Харькове война кончилась. Здесь нет преступников, здесь могут быть лишь пленные… Город, отданный на милость победителя, вправе взывать к его великодушию. Кто бы ни был победитель, он не может руководствоваться чувством мести, не может поступать, как завоеватель — варвар»[1040].

На одном из первых заседаний городской Думы харьковские избранники указали новым властям на «усиливающуюся погромную агитацию» и на необоснованность арестов. О том же заговорил собравшийся под председательством Феликса Кона Харьковский совет (понятно, уже без большевиков). Один из делегатов констатировал: «Репрессии захлестнули нас»[1041].

16 апреля рабочие ХПЗ, еще недавно митинговавшие против арестов своих коллег большевиками, снова вышли на митинг, но на этот раз в связи с совершенно необоснованным расстрелом рабочего завода Смолаковского. Тот был убит в Аптекарском переулке в связи с доносом своего домохозяина, обвинившего рабочего в большевизме, — этого доноса было достаточно для скорой расправы, без всяких дознаний, следствия или трибунала[1042]. Прошло всего несколько дней с митингов рабочих ХПЗ против «репрессий большевиков», а как резко изменилась повестка дня! Стоит ли удивляться тому, что после «второго пришествия большевиков» уже никто не митинговал против мобилизаций, рабочие стали активнее записываться в Красную армию и совершенно не протестовали против «красного террора».

При этом представители оккупационной власти поначалу отнекивались от причастности к расстрелам. «Возрождение» по этому поводу иронизировало: «Есть, очевидно, какая — то закулисная неуловимая власть, которая обыскивает и расстреливает. Нужно эту власть убрать»[1043]. Вскоре после этого было закрыто и «Возрождение».

А немецкий комендант Харькова вынужден был выпустить специальное воззвание к населению города, в котором фактически впрямую возложил ответственность за «совершаемые в последнее время убийства и бесчинства» на прибывавшие в Харьков украинские воинские подразделения, которые, вопреки строжайшему распоряжению немецких властей, не про ходят должной регистрации. Так что не все было так радужно с ситуацией вокруг убийств, как позже описывал Б. Штейфон[1044].

Кстати, версия немецкого коменданта о том, что расстрелы без суда и следствия в Харькове в основном вершились украинскими, а не германскими военными, находит подтверждение в массе сообщений новостной хроники. К примеру, среди 12 трупов, найденных возле железнодорожного парка в середине апреля, был опознан некий Яков Порч, проживавший в Михайловском переулке, 3. Хозяин этой квартиры дал показания о том, что убитый был арестован в ней 10 апреля и вывезен в неизвестном направлении «украинскими казаками»[1045].