Судя по всему, кампания по добровольной сдаче оружия явно не увенчалась успехом (во всяком случае, известий об очередях на Садово — Куликовской зафиксировано не было). Тогда власти прибегли к обыскам с целью выявления оружия. Так, в ночь на 21 марта после тотального обыска гостиницы «Гранд — отель» на Павловской площади единственной находкой стал австрийский штык, найденный у сына владельца гостиницы мсье Боннотта, за которого, как указывалось выше, хлопотал консул Франции. А 24 марта состоялся обыск 4–этажного дома № 65 по Пушкинской улице. Как сообщала пресса, при обыске было найдено три нагана, а также изъяты 2 пуда сахара, 10–рублевая золотая монета и один золотой французский луидор. Владелица луидора просила оставить его «как память об окончании французского университета», но ее просьба не была удовлетворена. Эти случаи демонстрируют, что обыски в целях выявления и изъятия оружия, как правило, не достигали своей цели[683].

И уж совсем безуспешной была еще одна кампания, объявленная в Донецкой республике, — борьба с пьянством. Собственно, и тут ДКР не была первопроходцем — «сухой закон» был объявлен сначала Николаем II в 1914 г., а затем подтвержден Лениным, продлившим запрет на торговлю алкоголем в декабре 1917 г. «Успешность» этой борьбы была одинаковой во всей стране. 30 января 1918 г. по столице ДКР было объявлено «Обязательное постановление», первый пункт которого гласил: «Все вина, во всякой посуде, находящиеся на территории гор. Харькова в… погребах, гостиницах, ресторанах, клубах и у частных лиц, подлежат немедленной конфискации». Все владельцы больших запасов вина обязаны были уведомить власти под страхом конфискации их имущества[684].

По указанию коменданта, в Харькове были введены драконовские меры не только против продавцов спиртного, но также против официантов и посетителей питейных заведений. К примеру, в середине марта приказом Кина № 4 на 2 тыс. руб. был оштрафован владелец ресторана «Румыния», допустивший распитие алкоголя у себя в заведении, официант был арестован на 1 месяц «за подачу штопора для откупорки бутылки коньяку гостю Долгому», а сам г-н Долгий за пьянство был арестован на 2 месяца. А 5 апреля на том же основании было закрыто кафе «Богема», а его владельцы за допущение распития спиртного были арестованы на 3 месяца (вряд ли они отбыли свой срок, учитывая, что через пару дней в Харьков пришли немцы)[685].

Как это обычно бывает при борьбе государства с качественным спиртным, народ быстро находит утешение в суррогатах. Типичную картину нарисовал в местной прессе житель Варваровки Старобельского уезда, назвавший свое село «царством самогонки». «Почти в каждой хате есть свой собственный “винокуренный завод”», — сообщил в письме селянин. По его словам, несмотря на значительную цену (8 рублей за бутылку), спрос на самогон был колоссальным: «Берут главным образом парни, которые, напившись, ходят по улицам и творят разные безобразия, вроде разбивания голов своим товарищам»[686].

Если в Харькове борьбу против коньяка вел Кин, то на местах власти не особенно — то рьяно боролись за трезвость. 20 апреля 1918 г. (опять — таки буквально накануне прихода немцев в Юзовку) на заседании Юзовской организации РКП(б) большевичка Гордон «указала, что в последнее время стало наблюдаться пьянство среди наших партийных товарищей», за что она предложила исключать из партии. Судя по решению партячейки, главным источником для производства местного самогона служила мелясса, остававшаяся в качестве отходов сахарного производства[687].

В условиях военного положения и безуспешной борьбы с пьянством власти Харькова дошли даже до запрета увеселительных мероприятий. 8 марта 1918 г. по указанию Кина в столице ДКР были запрещены балы, маскарады и танцевальные вечера — стоит особо отметить, что до этой даты в городе они проходили регулярно, несмотря на войны и революции. Время работы кинематографа и театров было ограничено — до полдвенадцатого вечера. При этом исключения делались для «благотворительных вечеров». Соответственно, балы под видом таких вечеров были продолжены и после запрета. Невзирая ни на какие военные положения[688].

Зато на военное положение в Харькове переводились целые дома и особняки. Как бы ни старался Кин или Санович, каких бы успехов милиция ни достигала в борьбе с отдельными бандами, опять — таки «анархия была сильнее». Налеты грабителей на квартиры и даже отдельные здания, начавшиеся в 1917 году, продолжались. Причем порой эти грабежи носили «партийный» характер. Так, 9 января 1918 г. харьковцев по трясло известие о налете на особняк графини фон дер Лауниц (урожденной Марии Трубецкой из знатного княжеского рода), вдовы бывшего Харьковского уездного предводителя дворянства, убитого террористами в 1906 году. Отряд анархистов ночью ворвался в особняк и, угрожая вдове револьверами, начисто ограбил богатое здание (всего было награблено имущества на 2 млн рублей).

Поражало то, насколько легко и быстро анархисты нашли спрятанные тайники. Как позже вспоминал генерал Б. Штейфон, «навела» грабителей старушка — няня, много лет работавшая на семью Лауниц: «Няня считалась верным человеком, и от нее в доме секретов не было. Через несколько дней после того, как вещи были спрятаны, ворвалась шайка и направилась прямо к тому месту, где находились драгоценности. А где они находились, знали только госпожа Лауниц да няня. Бандиты действовали уверенно и унесли богатую добычу. Няня была безутешна и повинилась, что без всякого умысла похвасталась в соседней лавчонке, «как хорошо мы с барыней спрятали бриллианты». Воодушевленная самоудовлетворением, няня увлеклась и поведала приятельнице — лавочнице, где именно спрятаны вещи. Дальнейший ход событий становится ясным…»[689].

Если в данном случае няня подвела своих хозяев по недомыслию, то чаще всего наводчиками для обысков и налетов слуги выступали сознательно. Тот же Штейфон вспоминает: «Сущим бедствием была прислуга — горничные, кухарки, дворники. Они зачастую бескорыстно доносили в ЧК на своих господ или наводили бандитов в дома, где служили. Уберечься от этих домашних шпионов было невозможно, и большинство семей предпочитали обходиться без прислуги. Даже верные люди, то есть няни или кухарки, жившие десять — пятнадцать лет и считавшиеся своими, вспоминали какие — то старинные обиды и сводили счеты»[690].

Власти Харькова довольно жестко отреагировали на захват особняка фон дер Лауниц, осадив его и изгнав анархистов из здания. 12 января комендант потребовал сдать награбленные ценности властям, но выполнять это требование никто не стал. Особняк велено было вернуть владелице. Но еще 28 февраля на областном комитете ДКР рассматривался вопрос выполнения этой резолюции. Выяснилось, что из бюджета Донецкой республики потрачено уже 3 тыс. рублей на обустройство в этом особняке детского сада, а эсер Голубовский и большевик Тевелев пояснили, что графине Лауниц уже выделена где — то одна комната[691].

Гораздо тяжелее было бороться с грабежами различных неорганизованных банд. Штейфон пишет: «Грабежи, нередко сопровождаемые убийствами, не носили характера какой — либо системы. Налеты совершались и на богатые особняки, и на лачуги. Одной и той же ночью в центре города забирали бриллианты, меха, а на окраине снимали пальто с кондуктора»[692].

Грабители действовали порой очень жестоко. Так, при ограблении была убита семья Готман, при налете на дом по улице Чайковской бандитами была изнасилована 13–летняя девочка. В ночь на 3 марта, скорее всего, та же шайка, которая убила Готманов, совершила налет на квартиру некоего Кабакова по улице Садовой. Впечатляет размах и наглость действий этой банды: «Вся Садовая улица была оцеплена грабителями… Во время работы грабителей в доме Кабакова, «часовые», расставленные на Садовой улице, задерживали арестованных прохожих и обыскивали. Расставлены были патрули и у соседних телефонов». 19 марта шайка из 5 человек (четверо в штатском, один — в военной форме) ограбила несколько квартир в доме по ул. Монастырской, 8, унеся в общей сложности денег и добра на сумму 7700 рублей[693].