— Привет, папа.

Это было просто и в тоже время велико. Я не смог ничего сказать в ответ. Не мог вымолвить ни слова, но набравшись смелости, попросил у Ирмы разрешения поговорить с ним. Она позволила. Ей было это совсем не трудно сделать. Она знала, и я знал, что победа на ее стороне. Никогда не любил компьютерные игры, но он любит их и значит я просто обязан любить их. Мы немного поговорили. Очень умный мальчик. Это замечательно. Неожиданно и прекрасно. Я вернулся к Ирме, но совсем не слушал ее. Обычные байки о трудной жизни. Слезоточивые подробности. Это не для меня. Я сам способен насочинять, не то что прожить, тысячу подобных историй. Я лихорадочно обдумывал свое новое положение. Напряженно искал выход. Выпросил у Ирмы возможность погулять с Павлом. Будет немного страшно пока не пойму точно, каким он хочет меня видеть и хочет ли вообще. Постараюсь сделать себя таким каким он того пожелает. Приложу все усилия. Не могу и не хочу его делить ни с кем. Он мой. Я заслужил это. Ирма не могла не выставить мне свои условия. Она долго тянула, добиваясь необходимого эффекта и, наконец, почувствовав, что я готов, объяснила мне, чем я могу отплатить ей. Подменить деньги Дудилова. Опасная авантюра. Если тесть дознается, мне не сносить головы. Но я должен был это сделать. Я согласился. В моей голове уже было нужное решение. Ирма не подозревала, что она для меня выдумала. Если она думала о мести, то я видел в этом нежданное благо. Способ решения всех проблем, вставших передо мной. Оставалось выяснить нужен ли я ему. Павлу. Я дождался ответа на свой вопрос. Когда они уходили, он смог незаметно помахать мне рукой. Столько в этом жесте было неподдельной привязанности и чуткого отношения, что я решился. Пусть все будет так как хочет Ирма. И я.

Совсем немного оставалось до Нового Года. Некоторые благоразумные учреждения, завидев его беспокойный рельеф скалистого берега, заранее стопорили свои отлаженные механизмы и отправляли измаявшихся пассажиров в свободное плавание к манящей призрачной песчаной полоске запланированной радости в бушующем океане рутинных страстей с подводным незамерзающим течением скуки. Другие неслись ему навстречу, не сбавляя ходу, опасаясь не успеть, опоздать, не сделать. Напарывались грудью на опасные рифы, густо усеявшие береговой шельф. Целый архипелаг рифов с нехорошими именами. Годовой отчет — страшное название. Премии квартальной расчет — не меньшее зло. Корпоративный банкет у самого берега притаился, ожидает ничего не ведающих обреченных. Отчетное собрание акционеров — у-ух коварная штука. Сверху ничего себе, вполне опрятный топлячок, но под водой его сущность настоящая до поры до времени хоронится. После встречи с ними опасной и болезненной оставалась возможность, пройдя, с потерями выброситься устало на сушу. Самый ужасный риф такой возможности не оставлял. Работа в праздники его название. Столкновение с ним навсегда, на целый год, закрывало путь в мечту, и безнадега появлялась в глазах. «Меланхолия дольче мелодия» — выпевал трехкнопочный с решеткой на динамике грязный радиоприемник на завалах людских судеб, связанных ботиночными шнурками. Выводил красиво и напрасно. Настроение курсанта Богатого находилось далеко-далеко в полном неподъемном миноре. Настолько уныло было кругом, что совсем не хотелось вставать со своего места у вешалки в помещении оперчасти и идти через всю комнату, чтобы выключить этот проклятый приемник, трезвонящий, на груде старых папок. Курсанту было тихо и покойно здесь под вешалкой. Он приклонился к чулюкинской джинсовой куртке с белой опушкой и негромко, но настойчиво жалел себя.

«Чулюкину, конечно, хорошо и Пузанову хорошо, конечно, тоже» — подвывал про себя курсант — «А я с пацанами уже на ресторан скинулся, и Ленка обещала не в магазине своем, а вместе с нами отмечать. Кто мне теперь деньги вернет?» Уютно было себя жалеть, пуская горькие мстительные сопли в куртку Чулюкина. Если бы не приемник. Курсант бросил в него некрупной поздней картофелиной с подкисшим бочком. Попал в гипсовую голову Гая Калигулы, привинченную к стенке в сантиметрах двадцати над приемником. Курсант точно знал кто это. Чулюкин поставил в известность.

— Римский император. Заложил традицию назначать в начальники коней. Понял, как давно все началось? Лиходей был и развратник. Мне его пионеры подарили из «Общества любителей старины», когда я еще участковым работал. Распутствовал охальник, невзирая… Такому каждый день Новый Год… «Что ты, что ты, курсант? Держи себя в руках. В своих руках, курсант». На Гая Калигулу, во время совещаний и летучек, вешали таблицы и графики. Прямо у всех чесались руки закинуть на гипсовые барашки веревочку с каким-нибудь наглядным пособием или просто дотронуться до них. Феномен необъяснимый. Императорское притяжение было неодолимым. Богатый полностью попал под очарование гипсового греха. Три раза бросал он картофелины из мешка под вешалкой в радиоприемник. В результате поражены нос, губы и немного ушная раковина предводителя племени, придумавшего брить подмышки и давшего название Колизею, ночному клубу в центре города, где собирался отмечать Новый Год Богатый. От мысли о Колизее курсанту сделалось нестерпимо грустно. Он поднялся с твердой решимостью поработить непокорный приемник, как некогда император цизальпийских галлов. Курсант вздохнул и вошел в лес. Чулюкин все-таки конфисковал елочный развал Звонкова. Подчистую вывез. Без Лизы елки были все на лицо. Вернее не все. Большую часть вчера расхватали наиболее ретивые оперативники. Те, что остались, по повелению Чулюкина, временно разместились на территории райотдела. Чулюкин уже договорился о перепродаже важных вещдоков братьям Алигбековым, расторопным капиталистам с барсетками и золотым разбойничьим оскалом. Временные квартиранты изрядно потеснили хозяев. Во всю длину коридора от аквариума камеры предварительного содержания до кабинета Чулюкина гордо лежала девятиметровая роскошная ель. Теперь, чтобы выйти, например, из бухгалтерии и сделать короткую, но важную перебежку в кассу на другой стороне коридора, приходилось продираться сквозь настоящую таежную чащобу. Продираться вежливо, ни в коем случае, не ломая колючие громадные лапы. Чулюкин особо предупредил о тяжких последствиях для нарушителей природной красоты главного украшения Нового Года и кондиционного товара. В оперчасти, где находился Богатый, вырос. Нет не лес, конечно. Небольшой редкий ельник, в котором заблудились столы, сейф, пишущая машинка «Ятрань» с блестящей клюшкой возврата и Богатый. Проплутав без толку в 12 елках, курсант решил идти на звук радиоприемника. После того как из розетки был выдернут многократно переломанный, как заправский футболист, во многих местах шнур, радиоприемник замолчал. Отдохновение Богатого продолжалось недолго. Он услышал податливое клацанье английского замка, а затем голоса Чулюкина и Пузанова.

— Значит, говоришь, буянит? — спрашивал Чулюкин.

— Не без этого — невозмутимо отвечал Пузанов.

— Не пойму. Так буянит или нет?

— Стены не ломятся, но к этому готовятся.

— Понятно. Давай-ка ты их мне обоих через пять минут сюда. — Чулюкин вышел на полянку между елочками, где стоял стол, заваленный всякой всячиной. Он увидел Богатого.

— Курсант. Прохлаждаетесь на природе, а дело стоит.

— Товарищ майор — обиженно прижал Богатый к своей груди, подобранные у императорской головы картофелины. — Я только приемник выключил.

Чулюкин его не выслушал, он окликнул Пузанова, которого не было видно за елками.

— Пузанов! Сержант. Ау. Здесь еще?

— Я среднего слоя пласт — откликнулся Пузанов — Стою, пока пинка кто не даст.

— Мешок свой забери, а то растащат насовсем без права переписки.

— Кто? — Пузанов пошел через рощицу, не обращая внимания на дрожащие под его телом зеленые веточки.

— Осторожней, медведь. — заметив это, крикнул Чулюкин совсем по-звонковски. — Не ломай товар.