Жизнь турок в ФРГ полна унижений, на которые приходится идти, чтобы выжить. Если ты не проявляешь смирения, если ты преступаешь границы, установленные для тебя немцами, то тебе не поздоровится. Так что остерегайся требовать больше, чем тебе дают. Оставайся тем, кем тебе разрешено быть, ибо немцы знают, что для тебя хорошо. Проходит совсем немного времени, и ты чувствуешь себя последней дрянью. Если все относятся к тебе как к человеку второго сорта, это неспроста — так учит тебя опыт. В первые дни меня еще пугала мазня на стенах в городском метро: «Ахмед, тебя ждет газовая печь», «Мусульмане, убирайтесь вон!» Или, скажем, выведенная краской надпись на двух десятках скамеек между полицейским управлением и ярмарочным центром: «Только для немцев». Когда в третий раз читаешь на стене: «Турки, убирайтесь вон!», постепенно начинаешь воспринимать эту надпись точно так же, как новое здание «Дойче банк» или Старую оперу, как неотъемлемый элемент городского пейзажа. И это происходит в нашей стране, в ФРГ.

И тебя уже не удивляет, если в четвертом полицейском участке, расположенном у главного вокзала, сотрудник полиции, которому я показываю фотографию с надписью «Турки, убирайтесь вон!», ворчливо говорит: «Ну и что, ведь это встретишь на каждом шагу. У меня не хватило бы сил стирать все эти надписи».

Я скоро привык к тому, что, считая меня турком, немцы относятся ко мне, как к дураку. В универсальном магазине кассирша сама берет у меня деньги из рук и отсчитывает сумму, которую я должен заплатить, словно я не могу сообразить, сколько стоят мои покупки. В булочной меня то и дело спрашивают, не хочу ли я купить «по дешевке» вчерашний хлеб. За эти недели, что я изображал из себя турка, мне стало ясно, почему настоящие турки охотнее всего делают покупки в турецких лавках: там к ним относятся как к нормальным людям.

В пятницу вечером собираясь в кафе, я замечаю, что вынужден заставлять себя отважиться ступить на враждебную мне немецкую территорию. Охотнее всего в этот вечер я пошел бы со своими турецкими друзьями, которых я между тем приобрел в одном из их кафе. Там я был бы избавлен от унижений.

Я вхожу в кафе «Вайенстефан». Хозяйка кафе старательно не замечает меня. Фоторепортеру «Штерна» Вернеру Эбелеру, сидящему от меня через три стула, уже через пять минут приносят его яблочный сок. Пиво, которое я заказал, мне подают только через полчаса. Когда я — совершенно так, как это делают немцы, — говорю, что хочу рассчитаться, хозяйка со злостью берет деньги. Сдачу она швыряет на прилавок. При этом несколько монет падают на пол, и, поднимая их, я говорю себе, что сюда уже больше никогда не приду. Хамство достигло своей цели.

Направляюсь к дискотеке «Вог», расположенной в 200 метрах от кафе «Вайенстефан». У порога швейцар — американский негр. Он преграждает мне путь. «Стоп, здесь закрытое мероприятие», — произносит он. «Почему турка не пускают? Ведь все входят свободно», — говорю я. Негр настроен дружелюбно, но по-прежнему решительно. Он почти дружески берет меня за руку, выводит на улицу и разговаривает со мной, как с упрямым ребенком: «Понимаешь, это — не пивнушка, а частный клуб».

На улице стоят модно одетые молодые люди в белых брюках и белых сорочках с короткими рукавами. Они наблюдают за мной. «Скажите мне, почему меня не пускают?» — обращаюсь к группе из трех молодых людей. Один из них, лет двадцати, тыча в меня пальцем в грудь, на местном диалекте прикрикивает на меня: «Для тебя я все еще господин Штайнбах, понятно?» Так разговаривают плантаторы со своими рабами, подумалось мне.

Однако я не отступаюсь. «Почему турку сюда нельзя? Мы тоже люди», — говорю я, в то время как в дискотеку входят три итальянца в спортивных костюмах. Молодой господин Штайнбах грубо обрывает меня: «Мое терпение сейчас лопнет, и я съезжу тебе по роже».

Затем — после того как меня не впустили в другую дискотеку, в «Куки», — я пытаю счастья в славящемся яблочными винами квартале Заксенхаузен. Раньше я прочитал в рекламном проспекте такие слова: «Примечательнее всего в Заксенхаузене его люди, столь же гордящиеся своим гостеприимством, как и своим диалектом. То, что видит здесь посторонний, — не препарированная идиллия, не романтика пригорода. Познайте гостеприимство Заксенхаузена — и Вы не пожалеете».

Итак, гостеприимство по-заксенхаузски. У входа в бар «Куинз паб» молодая женщина говорит мне: «Сегодня у нас играют в бинго. Ставка минимум 1000 марок». Когда я объясняю ей, что рискнул бы поставить 1000 марок, она отвечает: «Убирайся!» — и захлопывает дверь.

В дискотеке «Биба» повторяется та же история. Меня не впускают на том основании, что «вход только для членов клуба и постоянных посетителей». Моего коллегу-журналиста, который впервые пришел сюда, встречают, как желанного гостя.

В 20 метрах от «Бибы» расположено кафе «Парадисхоф». В рекламном проспекте я видел фотоснимок этого кафе. Перед входом — установленная еще в 1786 году трехметровая колонна с фонтанчиком, увенчанная фигурами Адама и Евы. «Парадисхоф» — солидное кафе, в котором устраиваются танцы. Табличка на дубовой двери извещает, что хозяин заведения является членом «Гессенского союза владельцев кафе». Судя но меню в витрине, выбор блюд разнообразен, и стоят они от 3,5 марки до 21,5 марки. Сегодня играет группа «Саундерс».

Идущий впереди меня на несколько шагов фотокорреспондент «Штерна» Герберт Петергофен покупает за две марки входной билет. Швейцар широким жестом приглашает его войти. Затем он уставился на меня. «Только для членов клуба!» — говорит он строго. Я указываю на Герберта Петергофена, которого он только что впустил. «Это наш постоянный клиент», — лжет он. Появляется посетитель в светлом костюме. Из-под распахнутой рубашки виднеется золотая цепочка. Очевидно, это итальянец. Он пытается втолковать мне: «Не для таких иностранцев, как ты».

Для швейцара это тянется чересчур долго. Подходят новые гости. Он хватает меня за руку и выталкивает на улицу. Карманом пиджака я задеваю за ручку двери, и он рвется. «Не усложняй дело без надобности, иначе схлопочешь», — говорит мне на прощанье швейцар.

На следующий вечер я вновь пытаюсь попасть в «Парадисхоф». Но на этот раз все заканчивается гораздо быстрее. Едва я появился в дверях, как вышибала ринулся на меня, схватил за лацканы пиджака, силой развернул меня и дал мне пипка. Я приземляюсь на тротуаре.

Никого это не интересует, никто не вступается за меня — ни в закусочных, ни на остановке трамвая «Образцово-показательная школа» в северной части города. Там один из прохожих, в возрасте примерно 50 лет, без всякой очевидной причины хватает меня за воротник, прижимает к стене дома и рычит: «Грязный турок, я вот сейчас прикончу тебя». Никто из стоящих на остановке не реагирует. Мужчина отстал от меня, лишь когда подошел трамвай.

Городской сад Фридберг — место, где собираются бродяги. «Угости нас», — требует один из них. Я с готовностью приношу из ближайшего павильона 8 бутылок пива и раздаю их присутствующим. Когда я сел было на перила рядом с одним из них, то этот бездомный просветил меня: «Ну ты, отодвинься подальше! Мы не сидим рядом с турками. От них дурно пахнет».

Очень просто сделать так, чтобы к тебе относились как к человеку: для этого ты должен перестать быть турком. Я снова прихожу в «Опернкафе». Но на этот раз вместо турецкой «Хюрриет» у меня в руке «Франкфуртер альгемайне». У меня вновь светлые усы и брови, а свою кепку я спрятал в карман. Сажусь за единственный свободный столик — из тех, что выставлены перед кафе. Приветливо улыбаясь, подходит официант Удо. «Что желаете заказать? В один момент принесу», — говорит вежливо Удо и спешит выполнить заказ. Я облокачиваюсь на спинку стула. Вновь я немец. На меня больше не будут смотреть косо, ко мне не будут относиться по-хамски, не будут давать мне тычков.

Собственно говоря, я мог бы быть доволен.

Stern (Hamburg), 1983, 14. X.