Квирин. Теперь опиши правила игры.

Карл. Я не думаю, чтобы мальчишки играли по тем же правилам, которыми пользовался Октавий, судя по его письму. Едва ли этот способ игры был общепринятым. Иначе достаточно было бы сказать: «За обедом мы играли в бабки». Мне кажется, он намекает на особые условия игры, которые были приняты только между ними, – подходящие для стариков, не обременяющие душу тревожными размышлениями. Ведь и ныне многие игры утомляют сильнее, чем серьезные занятия, – и все из-за этих самых размышлений!

Квирин. Достань, прошу тебя, и остальные бабки – попробуем сыграть.

Карл. Но у нас нет ни стаканчика, чтобы встряхивать бабки, ни игральной доски.

Квирин. Чтобы сыграть для примера, и стол годится. А стаканчиком нам послужит винная чаша или шапка.

Карл. Можно и ладони сложить ковшом. «Навзничь» выпадает чаще, чем «ничком», а «ничком» чаще «шестерки» или «пса».

Квирин. Очевидно.

Карл. Если из четырех бабок «псом» ляжет одна – выкладывай одну монету, если две – две, если три – три, если четыре – четыре. И наоборот: всякий раз, как выбросишь «шестерку», берешь с кона одну монету.

Квирин. А если «шестерку» и «пса» одновременно?

Карл. Тогда, если не возражаешь, будем оба платить, а с кона ни тот, ни другой ничего не возьмет. Кому первому выпадет «венера», забирает всё.

Квирин. Что, если кость ляжет «ничком» или «навзничь»?

Карл. Это холостой бросок, и либо ты бросаешь снова, либо теряешь ход.

Квирин. Будем играть с потерею хода.

Карл. Теперь делай ставку.

Квирин. Попробуем так, без денег.

Карл. Такое искусство хочешь выучить задаром?

Квирин. Но борьба-то неравная между мастером и новичком!

Карл. Но надежда выиграть и страх проиграть удвоят твою внимательность.

Квирин. Какая же будет ставка?

Карл. Если хочешь быстро разбогатеть – сто дукатов.

Квирин. Если б они у меня были! Надежней богатеть понемногу. Вот тебе медяк.

Карл. Что же, прибавим к малому малое, как советует Гесиод[914], – так тоже соберется изрядная груда. Встряхни и бросай. Доброе начало – у тебя «пес»! Ставь монету и наперед запомни опасную грань. Давай сюда бабки.

Квирин. Начало еще добрее – у тебя три «пса»! Деньги на стол!

Карл. Это судьба заманивает тебя в ловушку, мой милый. Бросай, только сперва встряхни получше. Напрасный труд: «ничком» и «навзничь». Мой ход. Передай бабки.

Квирин. Прекрасно! Снова мы видим трех «псов». Карл. ?? ???? ??? ????? ????????[915]. Судьба, говорю, тебя приманивает. Послушай, однако, я выучен играть именно так, что Октавий, мне кажется, играл по-другому.

Квирин. Как же?

Карл. Кто выбрасывал «пса», давал денарий (это я тебе уже говорил), а кто «шестерку» – ничего не забирал, зато противник ставил на кон еще монету.

Квирин. А если выпадало несколько «шестерок»?

Карл. Столько ж и монет добавлял к ставке противник. А потом всю груду разом уносила «венера». А можно ввести еще условие: если не выпадет ни «шестерки», ни «пса», теряешь только ход.

Квирин. Не возражаю.

Карл. И самое лучшее, по-моему, если каждый мечет три раза кряду, а после передает ход противнику.

Квирин. Хорошо. А которая по счету «венера» завершит игру?

Карл. Третья, если ты не против. А потом мы будем вольны начать сначала на других условиях. Впрочем, «венера» благосклонна нечасто и к немногим. Итак, начнем, в добрый час!

Квирин. Начнем. Но надо закрыть двери, чтобы владычица нашей кухни не подсмотрела, как мы занимаемся пустяками, будто малые дети.

Карл. Скорее уж будто старики. А что, у тебя такая болтливая служанка?

Квирин. До того страдает недержанием, что, если некому пересказать все домашние события до последнего, расскажет хоть курам и кошкам!

Карл. Эй, слуга, затвори дверь да заложи засов, чтобы не появился внезапно какой-нибудь зритель и не посмеялся бы над нами всласть.

Корнелия. В добрый час для нашего сословия и для всего женского государства, вы собрались сегодня и с охотою, и в большом числе. Отсюда я с величайшей надеждою заключаю, что милостивый бог вложит в душу каждой из нас мысли, которые послужат величию и благу всех. Я полагаю, всем известно, какой ущерб терпим мы оттого, что мужчины ведут свои дела, совещаясь ежедневно, а мы, прикованные к кастрюле и к прялке, забыли об общем нашем деле. Дошло до того, что государство наше полностью неустроено, и мужья видят в женах только утеху, и едва признают за нами человеческое звание. Если так будет продолжаться и впредь, сообразите сами, что ожидает нас в конце концов! Страшно вымолвить, и да избавят нас от этого небеса! К своему достоинству мы равнодушны, пусть так, – но о самой жизни ведь обязаны позаботиться! А мудрейший из царей написал[917]: «Лишь там благоденствие, где обилие советов». У епископов – свои синоды, у монашеской братии – свои соборы, у солдат – свои сходки, у воров – свои. Даже муравьи и те имеют меж собою общение. Среди всех живых существ одни лишь мы, женщины, никогда не сходимся.

Маргарета. А с мужчинами? Чаще, чем надо бы!

Корнелия. Для возражений еще не время. Дайте сперва договорить; каждая получит возможность высказаться в свой черед. В том, что мы затеваем, нет ничего нового – мы только следуем старинному образцу. Тысяча триста лет назад, если не ошибаюсь, славнейший император Гелиогабал [918]…

Перотта. Как «славнейший», когда его зацепили крюком, проволочили по всем улицам и швырнули в сточную канаву?!

Корнелия. Опять перебивают! Если поводом к одобрению или порицанию будут для нас подобные признаки, мы скажем, что Христос, которого распяли на кресте, плох, а Домициан, который умер в своей постели[919], хорош. Между тем самое страшное, что вменяется в вину Гелиогабалу, – это что он бросил наземь священный огонь, который сберегали весталки, и держал у себя в ларарии[920] изображения Моисея и Христа, которого язычники, издеваясь, называли «Хрестос», то есть «полезный». Итак, Гелиогабал постановил, чтобы, подобно тому как император в сенате совещается со своими приближенными об общественных делах, так и родительница императора, Августа, имела бы свой сенат, в котором рассматривались бы заботы и нужды женского племени и который мужчины, либо в насмешку, либо в отличие от императорского сената, прозвали «сенатиком».

Обстоятельства уже давно требуют, чтобы мы возродили этот пример, оставленный столько веков назад. Пусть никого не смущает, что апостол Павел не велит женщине говорить в собрании, которое он зовет «церковью»: он имеет в виду собрание мужчин, а у нас женское собрание. В противном же случае, – если бы женщинам надлежало всегда молчать, – зачем дала нам природа язык, подвешенный не хуже, чем у мужчин, и голос, не менее звучный? (Есть, правда, одно различие: у них голоса звучат хрипло и потому ближе к ослиному реву.) Но все мы должны отнестись к своему начинанию с той серьезностью, чтобы мужчины опять не прозвали нас «сенатиком» или же не выдумали какого-нибудь еще более постыдного имени – ведь они так любят язвить на наш счет. Впрочем, если бы можно было оценивать по справедливости их собрания, они оказались бы вдвойне и втройне женскими. В самом деле, монархи уже столько лет не заняты ничем иным, кроме войны; меж богословами, священниками, епископами и народом никакого согласия; сколько голов, столько и умов, да еще каждый непостоянен, как ни одна из женщин! Государство враждует с государством, сосед с соседом. Если бы бразды правления вручили нам, жизнь человеческая стала бы, мне кажется, намного более сносной. Быть может, женской скромности и не пристало винить столь высоких особ в неразумии, но повторить то, что написал Соломон в «Притчах», в главе тринадцатой, я полагаю, вполне дозволено: «Меж высокомерными всегда раздор, а кто обо всем совещается, теми правит мудрость».