Паша видит себя в моторной лодке. Ага, это он на рыбалке, самое его главное удовольствие: природа, тихо … прохладно, еле слышный плеск весел, когда он приводит свою лодку на место и глушит мотор. Чтобы наловить рыбы приходится уходить все дальше от города. Там конечно не стоило бы ловить рыбу, это те самые места, где под воду ушли целые деревни: дома, сараи, кладбища … сколько в воде трупов разложилось, не сосчитать. Паша ловит крупных жирных окуней, иногда ему попадаются щуки и лини. О разлагающихся в воде трупах он не думает, хотя сейчас на просмотре понимает, что для других такая рыбалка была бы неприемлемой. А еще в этой ангарской воде промышленные стоки ртути и фтора. Паша не слишком хорошо себе представляет, что это такое и почему вредно. «Они» представляют и ужасаются. Ужас и брезгливость «чужих» Паше неприятны, но он вынужден признать, что все так примерно и есть: молодежь хочет отсюда уехать, в Братске нечем заниматься, не на что надеяться. Почему мама родила его именно здесь? А потому, что дед с бабкой, другие родственники были советскими романтиками, польстившимися на голубые «дали» «запах тайги», побежали строить гиганты пятилетки, хотели получать северные надбавки. Ничего не сбылось. Забытый, разрушающийся, никому не нужный город, делающийся все меньше и незначительнее.

А теперь почему-то Паша видит себя в маминой квартире. Всего две комнаты. Он тогда упросил маму поменять трехкомнатную на эту. На разницу он купил грузовик. А что … разве мать не обязана помогать сыну? Паша ждал, что ему станут показывать тот их давешний разговор на возвышенных тонах про квартиру. Он требовал, чтобы мать осталась в однокомнатной, а она не соглашалась. Он орал, она плакала, закрывала лицо руками, он настаивал … сестра вмешалась: «нет и все!» Это, как она говорила, стремно маму обирать, дескать, он сам должен … а как самому … чтобы хоть что-то сделать нужны деньги, а где ему взять … ей-то хорошо говорить, у нее муж … сама сидит палец о палец никогда не ударила. Мать сеструхе на него нажаловалась.

Показывают все их жилплощади. Старая трехкомнатная квартира … ага, потом дедушкина однокомнатная квартира, где он с папашей жил … ну вот … дождался: мать плачет на кухне, он ей что-то говорит, лицо злое, красное, глаза аж побелели от бешенства. Слов не слышно, но Паша примерно помнит, что он тогда матери говорил, как ее стыдил за нежелание ему помочь, в чем обвинял, что требовал … хорошо, что нет звука. Ему бы не хотелось снова слышать их прошлый разговор. Тогда он считал себя во всем правым, сейчас … все воспринимается по-другому: он — подлец, а мать жаль. Квартира — это все, что у нее есть. Мать, большой трудолюбивый ребенок, всю свою жизнь проработала на стройке, тянула их с сестрой, а он … эх, сейчас ему действительно стыдно. Зачем он тогда так на нее напирал? Хотя … не мог просто обойтись, не было выхода. Машину купил, а потом пришлось ее продать, денег занял под бизнес, опять ничего не вышло. Надо долг отдавать, мать ему помогает. Жалко ее. Опять те же кадры: кухня, он орет, размахивает руками, близко наклоняется к маминому лицо, она молчит, видны ее когда-то васильковые, а сейчас изрядно выцветшие усталые глаза, худую долговязую фигуру, морщинистую шею, увядшее лицо. Снова этот кадр, потом он останавливается и Паша вынужден смотреть на свои сжатые кулаки и бешеные глаза. Когда же это кончится? Когда? Он устал. Ага, ну, слава богу. Наконец-то!

Он в их маленькой уютной квартире. Мама постаралась, сделала евроремонт. Современные материалы, европейский стандарт. Они, разумеется, никогда в Европе не были, но европейский стандарт — есть европейский стандарт: стены крошечного коридора мама заклеила моющимися обоями, темно-бордовыми с крупными золотыми лилиями, дорого, прямо шикарно. Перегородку между туалетом и ванной они сломали, получился совмещенный санузел с отличной ярко-голубой сантехникой. Ничего, что ванна сидячая, больше и не нужно. В столовой мать сделала натяжные потолки, безо всякой люстры, потому что маленькие скрытые лампочки помещались прямо в потолке и светили ярким дневным светом. Красота. И полы теплые настелили, трубочки там лежали под искусственным паркетом. Паркет сделали серовато-коричневый, под грушу-мадейру. А в спальне у матери настелили красный палас. Камера скользит по квартире: туда-сюда, туда-сюда, места мало: две совсем небольшие комнаты, кухня 6 метров, коридорчик, санузел … что показывать? На что смотреть?

Лида усмехнулась: Паша смотрит на свою квартиру много раз подряд и постепенно начинает видеть ее по-другому. С каждым новым разом все более критически: помпезные обои в коридорчике смешны, на крохотном пространстве выглядят безобразно. То же мне … замок! Паркет точно такой же, как в универмаге, на дерево он похож только с очень большой натяжкой. Натяжной потолок висит совсем уж над головой, а современные утопленные светильники совершенно не вяжутся со старой советской мебелью, которую купили еще дедушка с бабушкой. Она сейчас совсем обшарпанная: дешевый блеск серванта и стола, продавленный диван, на котором вечно валяется его белье, потому что на этом диване Паша спит, где еще ему спать … Когда он дома, им с матерью часто приходиться ждать своей очереди, чтобы воспользоваться ванной или туалетом. Если бы они оставались раздельными, было бы удобнее.

У Паши четкое ощущение, что это не он видит свою квартиру, они ее видят и сравнивают со своими комфортными большими домами. Ну, понятно. Да Паша и сам много раз был дома у сестры. Их с матерью квартира убогая, что тут говорить … евроремонт тоже убогий, бесполезные мамины потуги сделать красиво убоги. Нельзя из их 47-метровой хрущевки сделать «красиво», нечего и пытаться! Паша видит в квартире самого себя. Они с матерью толкутся на пятачке кухни, протискиваются за стол, пока он не встанет, мать не может подойти к холодильнику. Паша видит себя за столом в одних трусах, без майки, в квартире тепло. Он сидит почти голый, прыщавая безволосая грудь, бледная кожа. Трусы трикотажные, застиранные, мошонка образует, бросающийся в глаза, бугор, на который мать старается не смотреть, отводит глаза. Интересно, почему он никогда штаны и майку не надевает? Не видит своего торчащего хозяйства? Не принято надевать, он же дома … А ничего, что он такой вот, почти голый, некрасиво выглядит? Раньше он никогда этого не замечал, а сейчас ему так и хочется самому себе сказать: «Слушай, чувак, оденься. Кто это должен твой х … видеть? И вовсе ты не так накачан, чтобы производить неизгладимое впечатление на женщин. Тем более на мать. Выставился, видите ли …». А камера снова показывает только его мошонку, никуда с нее не сходит. Белесые бедра, опять мошонка … шмыгающий нос … мошонка, … выпученные бесцветные глаза … мошонка, … прыщи на груди … мошонка, … волосатые подмышки … мошонка … Зачем они так? Паша себе совсем не нравится, он неприятный, не красавиц и не урод, просто малопривлекательный высокий молодой человек. Этот бугор в трусах … как хотелось бы им гордитьися, но в глубине души Паша знает, что ничего такого уж особенного он из себя и в этом смысле не представляет, не надо иллюзий. Да и была у него всего одна девушка.

Хватит уже ему на себя смотреть, но камера не успокаивается: смотри, смотри, смотри … тяжкая работа, нудный свинский досуг, безотрадный, богом забытый город, непривлекательная внешность … занудная безнадежная жизнь … Паше хотелось бы закрыть глаза, но этого ему конечно не разрешается … Лиде становится его жалко. Она отключается, понимая, что Паша только что увидел про себя горькую правду, жестокую, бесчеловечную, безжалостную, беспощадную, которую он смог постичь только в капсуле.

Лида снова предоставлена самой себе. Хватит про Пашу. Она и так про него все понимала, теперь была его очередь все осмыслить и принять решение. Лида в нем почти не сомневалась: Паша захочет другой жизни, не может не захотеть, слишком уж у него там все убого. «Убого» — это слово, которое стучит сейчас у него в мозгу. Что ж, так и есть.