У меня голова кругом пошла:

- Неужели наши не знают, как немцы оформляют документы?

- За ними очень трудно уследить, - объяснил Филиппыч. - Чтобы ловить партизан, они постоянно меняют печати, штампы и подписи. И в каждом участке по-разному устанавливают порядок регистрации. У нас как раз недавно все изменили.

В общем, было ясно одно: мне нужно немедленно сделать другой паспорт, в соответствии с немецкими требованиями.

Полагаться на знакомого Бокуна - взяточника-надзирателя - я не хотел. Но где найти человека, умеющего подделывать документы, и, главное, такого, кому бы я мог довериться?

Из этого почти безвыходного положения меня совершенно неожиданно выручил секретарь комсомольской организации Борис Хохлов.

С первой же встречи этот юноша произвел на меня необычайно светлое, обаятельное впечатление. Он, в [144] отличие от Толи, был чрезвычайно мягок в обращении, даже застенчив, если можно так выразиться, органически скромен. Он искренне смутился, даже покраснел, когда однажды, говоря об их деятельности в немецком тылу, я произнес слово «героическая». Все, что они делали, казалось ему совершенно естественным, само собой разумеющимся. Боря был совершенно спокоен: скоро эта «чума» пройдет, наступит опять «нормальная», как он любил говорить, жизнь, нужно только хорошенько поработать.

Мы с ним сразу подружились. Он обрадовался, узнав, что может мне серьезно помочь.

Боря прекрасно рисовал. Когда немцы начали угонять советских людей в Германию, он тотчас же нашел практическое применение своим способностям: он научился подделывать документы и многих спас от немецкой каторги. Одних снабдил служебными удостоверениями немецких учреждений, другим в карточке биржи труда поставил штампы об инвалидности, третьим выдал фиктивные справки о туберкулезе и прочих тяжелых болезнях (в Германию немцы отправляли только здоровых).

Борис принес готовальню, линейку, чернила, химические карандаши и, ухмыляясь, стал вытаскивать из ботинок, из-за пазухи, из дыры в подкладке целую коллекцию всевозможных печатей, штампов и подписей.

Он был прекрасно осведомлен, в каком участке как прописывают и какие там произошли изменения.

Боря изготовил штамп полицейского участка, в котором я проживал, сделал в моем паспорте прописку и поставил под ней какой-то витиеватый крючок, очень похожий на подпись начальника полиции.

- А круглые печати делаете? - спросил я, с восторгом рассматривая желанную прописку.

- Какую вам нужно?

- Такую, как в паспорте Фплиппыча.

- Конечно, сделаю. Времени только побольше потребуется.

- Сколько?

- Часа два-три.

Каждая минута была дорога. Боря тут же принялся за работу.

Поскольку мой немецкий паспорт, сделанный в Сочи, был неточен, мы решили его заменить. Но чистого паспортного [145] бланка ни у кого из нас не было. И тут мне пригодился опыт, приобретенный в царском подполье, - умение превращать старые документы в чистые бланки. Материалы для этого требовались несложные; они продавались и в аптеке и на базаре.

Филиппыч очень легко достал для меня карточку биржи труда. Он заявил на бирже, что свою карточку утерял, уплатил штраф в пятьдесят рублей и получил новую.

Через два дня Боря сделал все штампы и печати, а поздно ночью, когда жандармы обычно на несколько часов оставляли население в покое, я оформил себе документы в соответствии с требованиями полиции.

Для прописки в домовую книгу у нас не было марки, которая наклеивалась в полицейском участке. С согласия Филиппыча разрешился и этот вопрос. Поскольку дочь его уже давно была угнана в Германию, а в полиции об этом давно забыли, я смыл ее прописку в домовой книге и на это место вписал себя, использовав, таким образом, освободившуюся полицейскую марку. В Симферополе я значился проживающим безвыездно с 1937 года, а на квартире Бокуна - пятый месяц.

На другой день после оформления моих документов ночью пришел немецкий патруль. Филиппыч еще работал в своей мастерской, а я спал на сундуке в кухне около выходной двери. Имея, наконец, на руках все бумаги; я в эту ночь заснул так крепко, что не слышал, как немцы вошли в дом. Проснулся, когда они уже стояли около Филиппыча и допрашивали его, почему он так поздно работает. Он объяснил, что днем занят на фабрике, зарабатывает мало, а семью кормить нужно.

- Посторонние есть в доме? - спросил один из них по-русски.

- Никого нет, - ответил Филиппыч, - только старик больной.

- Где он?

- Спит.

- А ну, буди его.

Притворившись спящим, я прислушался к разговору. Неприятный холодок пробежал по телу.

Филиппыч толкнул меня:

- Вставай, старик! [146]

Сгорбившись и прихрамывая, я вышел к немцам в нижнем белье.

- Документ! - потребовал один из них, оглядывая меня.

- Документ? - протянул я, сонно глядя на немца. - Паспорт, значит? Сейчас принесу.

Я вынес к ним свое замасленное, в заплатах полупальто, из кармана достал документы, завернутые в грязную тряпочку и заранее замазанные и измятые. Второй немец, в белых перчатках, при виде моих бумажек поморщился:

- Арбейтен?

- Что он говорит? - спросил я у хозяина.

- Где работаешь.

- Инвалид, больной.

- Инвалид! - немец внимательно осмотрел мой биржевой листок. Там по-немецки и по-русски было отмечено: «Снят с учета как нетрудоспособный».

Он еще раз взглянул на меня и вернул документы. Засветив электрический фонарик, они осмотрели кладовку, заглянули в сундук. В комнате на одной кровати спала Мария Михайловна с Сашей, а на другой - Ваня. Немцы проверили их документы и ушли.

Когда шаги затихли, мы с Филиппычем переглянулись и перевели дух. Мои документы выдержали испытание. Случись проверка на день раньше, могли бы произойти крупные неприятности.

- Надо Боре рассказать, - сказал Филиппыч, - пусть порадуется. Хороший парень!

Глава седьмая

Хозяйка распахнула дверь, и я вошел в небольшую комнату с окнами, наполовину забитыми фанерой. Сидя за столом, Гриша оживленно разговаривал с худощавым рябым мужчиной лет сорока, в фартуке, с засученными рукавами. Женя уже свернулась клубочком на кровати, прикрывшись своим пальто.

- Ну, вот мы и дома, Иван Андреевич! - весело сказала она.

Гриша совал своему собеседнику деньги, прося купить для нас продукты. Тот добродушно, но решительно отмахивался:

- Говорю, не возьму и не возьму! Спрячь. Пригодятся. У меня вы - дорогие гости. На дворе три курицы и петух. Хватит вам и покушать, да еще и на дорогу останется.

- Ну, ладно, - сказал Гриша, убирая деньги и раздеваясь, - потом сосчитаемся. Вот познакомься: наш старичок Иван Андреевич, тоже мастер по сапожной части.

- Да, да! - поздоровался я с хозяином. - Не смотрите, что я плохо одет, мастерскую свою хочу открывать, конкурентом вашим буду.

- А зачем нам конкурировать? Работы хватит, - лукаво улыбнулся хозяин. - Садитесь рядом со мной в моей мастерской, веселее будет.

- Что нового в городе? - спросил Гриша.

- Тревожно, очень тревожно. Говорят, немцы хотят город взорвать, а население - в Германию. Я уж и на [133] улице стараюсь пореже показываться, боюсь в облаву попасть.

- Вот что, Филиппыч, - сказал Гриша. - Иван Андреевич останется в городе. Надо устроить его здесь у надежных людей. Помогите это сделать.

- Устроим, - уверенно кивнул тот.

Вошла хозяйка - маленького роста, худенькая, с бескровным, болезненным лицом.

- Ну, чего ты людям отдохнуть не даешь? Прилягте на постель. Обед-то запоздает немножко. Усните пока, а я нагрею воды, помоетесь, белье смените - и легче будет.

- Курицу пойду резать, - сказал хозяин.

- Опоздал, она уже в кастрюле. Лучше воды натаскай.

Радушный прием этих простых людей глубоко тронул меня. Они хорошо знали, что за укрытие партизан рискуют жизнью, и старались дать нам почувствовать, что мы им не в тягость.

- Как зовут хозяина? - спросил я Гришу.