В нашем доме жило пятьдесят восемь семейств. Домовая книга была толстая. Я прописал себя ближе к середине, вместо одного жильца, неправильно прописанного и зачеркнутого. Фиктивная прописка была сделана хорошо, и полицейский не обратил на нее внимания. Проверив домовую книгу, он сделал пометку: «Нарушений нет. Проверил старший надзиратель Рубакин». Еще раз пристально взглянув на меня, он вместе с Анной Трофимовной вышел из комнаты. Все это меня несколько встревожило.

Анна Трофимовна вернулась и перекрестилась:

- Слава богу, миновала гроза! Ничего не заметил. [290]

А ведь этот надзиратель - самая опытная собака. Знаете, что случилось? Надзиратель рассказал, что четыре машины партизан напали на панораму, забрали все, что возможно. «Тут, - говорит, - и в городе партизан до чорта!»

Вечером я увидел «Костю», сообщил ему о слухах по поводу нападения каких-то партизан на панораму и не мог понять, почему он смеется.

- Ведь это мы сделали! - рассмеялся «Костя».

- Как вы? - спросил я, не веря своим ушам.

- Мы. И провели операцию на «большой палец». Было нас всего пять человек. Я и Вася Бабий надели немецкую форму, Алтухов был в полицейской форме, а Енджияк и Еригов - в своих ватниках. По дороге встретили немецкий патруль. Борис и Вова спрятались в воротах, а мы пошли навстречу патрулю. Не доходя несколько шагов, Бабий крикнул: «Хальт! Пароль!» Один из немцев ответил: «Стокгольм». У нас были русские автоматы. Немцы покосились на них, но ничего не сказали.

Мы подошли к панораме. Бабий спросил часового по-немецки: «Вы немец?» Часовой ответил: «Никс. Я доброволец». Бабий приставил к его груди наган и скомандовал: «Руки вверх!» Мы отобрали у часового винтовку и приказали молчать. Часовой принял нас за добровольцев, начал объяснять, что у часового никто не имеет права отбирать оружие. Потом понял, кто мы, и рассказал, что имеется на складе.

Мы взяли часового проводником и вошли в здание. Алтухова поставили патрулировать снаружи. Добровольцы спали. Мы скомандовали им: «Руки вверх!» Приказали сесть на пол около кроватей, а сами надели на себя по нескольку пар брюк, гимнастерок, шинелей, забрали у добровольцев оружие и пошли. Часовой просил не оставлять его там: теперь ему все равно не сдобровать, и мы забрали его с собой. Я громко приказал ребятам: «Заминировать дверь!» Мин у нас не было. Я только хотел напугать добровольцев. Дверь мы заставили снаружи ящиком и благополучно ушли. Одежду и оружие забазировали в противотанковом рву.

- А с часовым что сделали? [291]

- Мы вывели его за город, указали дорогу в лес к партизанам, и он ушел.

- Как это все легкомысленно!

Я был вне себя от возмущения. Из-за нескольких гимнастерок, шинелей и винтовок рисковать жизнями наших лучших диверсантов! Спору нет, налет был смелый, но почти бесполезный и ставивший под удар все руководство подпольной организации.

- Как же ты смел это сделать без разрешения горкома?! - спросил я.

- Да я боялся, что вы не разрешите, - признался «Костя».

- Конечно, запретил бы. Ты понимаешь, что наделал? Я живу рядом с панорамой, у меня происходят заседания горкома, ко мне ходят связные, и вдруг - сделать такую глупость! Да зачем тебе этот налет? Неужели нельзя было дождаться, пока из леса пришлют еще несколько немецких костюмов?

- Простите, Иван Андреевич, не подумал об этом. Но, согласитесь, красиво вышло.

- Очень красиво! Глупость это, если не сказать хуже…

Я сделал «Косте» серьезное внушение, категорически запретил предпринимать какие-либо диверсии без разрешения горкома и предупредил, что если он когда-нибудь устроит еще такой номер, к нему будут применены строгие меры взыскания.

* * *

Военно- политическая обстановка в Крыму с каждым днем становилась напряженнее. В соответствии с событиями на фронте перестроилась и немецкая пропаганда. Немцы уже не говорили, что Красная Армия разбита и уничтожена, а запугивали население чудовищными выдумками о зверствах советских войск.

Не только по тону газет, но и по настроению многих солдат и офицеров чувствовалось, что немцы начинают сознавать неизбежность своего поражения.

Денщик Линдера сказал Ольге: «Наши офицеры и разные «фоны» улетают из Крыма в отпуск и не возвращаются».

«Муся», опытная разведчица, умела вызвать своих [292] знакомых немцев на откровенность. Однажды майор Мауэр из Баварии, изрядно выпив, сказал ей:

- Мы, немцы, способны на то, о чем другие и не догадаются. Мы выкачали из России и других стран много добра. Все это скрыто в горах и ущельях Германии и на берегах Рейна. Фюрер, конечно, знает, что сейчас мы будем побеждены. Гитлер уйдет, но будет тайно готовить будущую победу.

Зондерфюрер Линдер вежливо предупредил Ольгу, чтобы она заблаговременно подготовилась к эвакуации в Германию.

- Мы получили приказ оборонять Крым, - сказал Линдер, - но только для того, чтобы задержать продвижение Красной Армии. Крым мы сдадим, но это будет мертвая, безлюдная пустыня. Мы вывезем в Германию все работоспособное население России.

Немцы действительно упорно и методически старались превратить Крым в безлюдную пустыню: минировали города, мосты и спешно вывозили все, что можно вывезти. «Хрен» сообщил мне, что на станцию Симферополь немцы согнали до ста паровозов, разобрали их и вывезли всю арматуру. «Савва» доносил из Сарабуза, что в окрестных деревнях немцы забирают скот, хлеб и все продовольствие. Местному коменданту предоставлено неограниченное право грабить население. Общины получили планы посевов, но они были занижены в пять - десять раз против прошлого года. Никто из русских уже не думал о спасении имущества, ни один советский человек не мог быть уверен в том, что, выйдя на улицу, он вернется домой и проведет ночь спокойно.

4 февраля Ольга сообщила, что приехал «Савва» и просит немедленно устроить ему свидание со мной.

В двенадцать часов дня, когда немцы обедали и прекращали облавы, я собрался к Ольге. Надел свое замасленное рваное пальтишко, облезлую шапку-ушанку, взял рабочий ящик, куски стекла подмышку, палочку.

Оглядывая меня, Анна Трофимовна осталась довольна.

- Ну кому придет в голову, что такой жалкий старикашка способен на что-нибудь толковое!

- Не забудьте, Анна Трофимовна, в случае чего снимите занавеску с окна. [293]

- Будьте спокойны! Ну, дай бог все по-хорошему! - проводила она меня своим обычным напутствием.

У Ольги на окне висела занавеска - все в порядке.

Во дворе я столкнулся с двумя немецкими офицерами.

Подошел к ним, прихрамывая и опираясь на палку.

- Операция очень выгодная, - весело говорил молодой, стройный, с красивым холеным лицом офицер. - Деньги пополам и вечер на прощание.

- Только устраивай поскорей, вагоны завтра угонят на Севастополь, - ответил пожилой, с рыжими усиками.

Они загораживали дорогу к Ольгиной двери.

- Дозвольте, господа, пройти, - попросил я по-русски.

Офицер с холеным лицом скользнул по мне игривыми серыми глазами и посторонился.

Я постучал, дверь открыл «Савва».

- Где тут стекла вставлять? - громко спросил я.

- Сюда, сюда, дедушка! - также громко ответил «Савва», пропуская меня в комнату и запирая дверь. - Здравствуйте, Иван Андреевич! - он крепко пожал мне руку.

Я присел не раздеваясь.

- Что это за офицеры?

- Молодой, красивый - Миркин зондерфюрер Линдер. А второй - его приятель. Вместе спекулируют и пьянствуют почти каждую ночь.

- А Линдер мне понравился, веселый.

- И «добрый», - подтвердила Ольга. - Он сам хвастался мне своей «добротой». «Я, - говорит, - никогда русских пленных не бью, как другие офицеры, я их только наказываю: сажаю в темный подвал и напускаю туда крыс».

- Недаром такой молодой и уже зондерфюрер! Ну, что нового у вас в Сарабузе? - спросил я «Савву».

- Оля, ты нам приготовь чего-нибудь и последи за этими господами, - сказал жене «Савва». - У нас, Иван Андреевич, положение критическое. В одно прекрасное утро вы можете лишиться всех сарабузских подпольщиков. Забирают и вывозят в Германию всех мужчин поголовно. Мы на очереди.