Красно-кирпичного дома я не нахожу: бомба угодила прямо в него. Ко мне подбегает разведчик из девятой — Валиков.

— Товарищ старший лейтенант, идемте.

— Что произошло, Валиков?

— Комбата нашего сильно ранило. В живот. Только что отправили. Любка увезла. Нас чуть всех не накрыло. Еле успели с этого чердака оборваться. Еще бы полминуты, и нам — крышка, хана. А Бахтадзе во дворе прихватило… Не успел прыгнуть в щель.

Валиков ведет нас во двор. Здесь на поваленном дереве сидят командир взвода управления девятой батареи лейтенант Бородинский и несколько бойцов. Бородинского я знаю уже несколько месяцев. Мы вместе ездили на разведку пути, вместе выбирали наблюдательные пункты, дежурили в батальоне, ожидая, когда приведут очередного «языка».

Бородинский — человек тихий, неторопливый, спокойный, даже чуть стеснительный. Но он из тех, которые никогда не растеряются, не оплошают, делают все хоть и медленно, но верно.

Однажды я встретил Бородинского в штабе дивизиона. Он сидел в маскхалате, сосредоточенно рассматривал карту.

— Далеко собрался? — спросил я его.

— Да нет. Так, дельце тут одно есть. Сегодня на Донце — разведка боем. Сказали: сходи погляди…

«Сходи погляди…» — это у него прозвучало так, словно человека посылают за какой-то мелочью, словно не предстоит ему под пулеметным огнем форсировать реку, словно там на берегу не ждут его тысячи опасностей и неизвестно ему, что из разведки боем возвращаются не все… «Сходи погляди…»

Кроме Бородинского я знаю шустрого боевого разведчика Валикова. С остальными предстоит знакомиться. Батарея — большой коллектив, или, как говорят на фронте, хозяйство.

…Коптит на столе лампа, сделанная из артиллерийской гильзы. Дрожит, трепещет ее огонек. В открытую дверь блиндажа врывается прохладный октябрьский ветер. Закрыть дверь нельзя: задохнемся от табачного дыма.

Старший сержант Богомазов бренчит на балалайке, поет частушки. Частушки он может петь бесконечно, ни разу не повторившись.

Иногда Богомазов откладывает балалайку в сторону, спрашивает:

— Ну, еще какие будете слушать? Скобарские? Вологодские? Вятские?

Все частушки в его памяти расположены по полкам, в строгом порядке.

До войны он был плотником, строительным рабочим, долго кочевал по разным краям и областям, всего понаслышался. Учился Богомазов всего пять лет, но память у него крепкая, наблюдательность тонкая: все подметит. И потому знает он и частушки и местные слова и может в точности воспроизвести разные говоры и наречия.

Богомазов — бывалый солдат, опытный разведчик и хороший стрелок. Если его посылают в штаб отнести боевое донесение, то по дороге он обязательно подстрелит зайца. Вернется, бросит зайца у входа в землянку, подмигнет товарищам не без хвастовства:

— Посмотрите! Я ему, косому, опять в левый глаз попал.

С такими, как Богомазов, на войне легко.

Видавших виды, обстрелянных солдат в батарее много: разведчик Валиков, связист Седых, командиры орудий Татушин и Квашня. Есть помоложе — такие, как радист Кучер, секретарь батарейной комсомольской организации, — хороший, честный и очень наивный парень.

И все-таки девятая батарея считается трудной. Красин предупреждал меня об этом, даже рассказал мне историю «девятки». Когда полк формировался, в девятой людей хватило только на половину состава. Штаб армии дал распоряжение: откомандировать от каждого артиллерийского подразделения по одному человеку. Кого откомандировали — понятно…

Это я вижу на первом же построении, знакомясь с батареей.

…Иду вдоль строя, бойцы называют свои фамилии.

— Рядовой Таманский.

Спрашиваю:

— Отчего у вас шрам на носу? Ранение?

Таманский молчит, потом говорит нехотя:

— Это на гражданке. Финкой. Подрался с корешами.

— Рядовой Козодоев.

— У вас татуировка на шее?

— Старая, лагерная.

— Сидел?

— Сидел.

— За что?

— На поездах работал. Между Ашхабадом и Ташкентом. Но потом завязал.

Не очень крепко завязал Козодоев. Как только наступление, он умоляет меня: «Отпустите вперед». И я однажды отпустил. Он исчез со своим автоматом в самом пекле боя, а вернувшись, раздавал солдатам трофеи — часы, зажигалки. Себе же ничего не оставил…

— Товарищ старший лейтенант, пошлите меня в маленькую разведку, — нудно канючит Козодоев.

— Сидите на месте, Козодоев, если вам не хочется быть в штрафной.

— А что мне штрафная? Мне где ни воевать! Я любой приказ — кровь из носу.

Приказы он выполняет точно, как бы ни были они трудны. И при этом любит, чтобы его похвалили: за что-то казнит он себя в душе и очень хочет, чтобы видели люди в нем человека, сказали о нем доброе слово.

…Коптит на столе лампа-самоделка. Бренчит на балалайке Богомазов.

Частушки. Простые, нехитрые песенки-коротушки, припевки, прибаски, как их называют в разных областях. Богомазов может петь бесконечно, а мы бесконечно можем слушать эти задорные строчки о встречах и расставаниях, о разборчивых невестах и бахвалах-женихах, о строгих родителях и добрых подружках-товарушках.

Эта — нежная, ласковая. И поется она спокойно, ровно, негромко. Милый извиняется: «положил в сенях на лавочку…».

С первого взгляда кажется, что частушки-коротушки похожи друг на друга, но стоит послушать такого исполнителя, как сержант Богомазов, чтобы убедиться и почувствовать, как разнятся они и по мотивам и по «заходам». И в каждой — своя неожиданность.

Богомазов не только поет. Иногда он поднимается, чтобы топнуть несколько раз ногой, выкинуть коленца. Пляшет он легко, кривые его ноги в коричневых обмотках способны вообще не касаться земли. Плясун словно по воздуху летает. И в руках — балалайка. Впрочем, инструмент для Богомазова не важен — балалайка ли, мандолина, гитара, гармошка или даже двухручная пила.

Вот ведь какие они, частушки — фигурные, резные, кружевные! Меткие, хлесткие, с подковыркой, озорные! А озорного русский человек, особенно солдат, никогда не чуждается.

Кем эти частушки сочинены? Давно ли ходят по свету? Ходят, живут для того, чтобы давать людям доброе, светлое настроение, бодрить. Частушка может быть и грустной, но скучной — никогда. Скучную не поют, и она умирает.

Поиграл-попел Богомазов — и сразу дышится легче, и мысли всякие тяжелые рассеиваются.

Я выхожу из блиндажа в траншею. Смотрю, как дрожат в небе немецкие ракеты.

Из глубины траншеи доносятся приглушенные голоса. Разговаривают двое.

— Меня из института отчислили, а так бы и не призвали…