мне спать в городе, где тебе бы, Кристабель, очень понравилось: там полно твоих

любимых праворульных тачек!.. Все-таки я обожаю свою работу. И не могу представить,

как можно трудиться на земле, на этом конвейере с печивом, бедная моя подружка

Кристабель, скоро откроют набор бортпроводников, ты пойдешь учиться, и совсем скоро

мы с тобой будем летать вместе, обещаю! Нам будет так здорово работать вместе, мы

быстрехонько управимся с любым количеством пассажиров, я покажу тебе другие города

и страны, это будет очень интересно! Начнутся первые провозки, и ты познакомишься с

новыми интересными людьми.

Мою последнюю поездку на Гору снимали бы фоторепортажем для Vogue, не иначе.

Когда я, в своем крутейшем авиационном пальто, лежала на снегу там, наверху, я

смотрела в небо, которое никому у меня не забрать: ни Хельге Шмерц, никому; я

раскинула руки в стороны, в одной руке были ключи от машины, в другой – эти сладкие

зимние вишни из Франции, посылка от одной коллеги, в кармане – свернутая газета «X-

Avia» (В «Признаках» вооруженная Мира уже добралась до самого Кафедрального

Собора!)… И этот снег, эти сладкие зимние вишни из Франции, темно-синее пальто, мои

смоляные пряди, и серебряные, ледяные самолеты, облитые специальной жидкостью

против обледенения, все эти лайнеры в пустом небе надо мной, надо мной, стюардессой

Клео на вершине Горы, единственной хичкоковской стюардессой авиакомпании «Schmerz

und Angst».

Глава 19.

Грушевый пирог для Макса Брода26

«Не продается вдохновенье,

Но можно рукопись продать.»

(А.С.Пушкин, «Разговор книгопродавца с поэтом»)

Последнего сентября я, фасовщица Кристабель, ожидала визита своего издателя и

душеприказчика Макса Брода в новый дом в Садах. До этого вечера с все подступающими

заморозками, парикмахерскими кабинетами и неизбывными каменоломными сменами

гнали вперед предсказуемую, ожидаемую, календарную осень.

Моя маменька примчалась из самой Венеции, чтобы оглядеть новый быт

единственного ребеночка, чтобы привезти все якобы необходимое для моей внезапной

самостоятельности: модную итальянскую скатерочку вместо той грошовой, купленной в

супермаркете «Не слезать с карусели!», удобный штопор, и, в качестве бонуса, черный

виноград и восемь плиток моего любимого Lindt. Я, в свою очередь, показывала маменьке

окрестности – нашу Гору, конечно же, и речку за Горой, и трансформаторную будку в

конце поселка, в начале подъема – с ее крыши можно было видеть самолетики

взлетающие и самолетики, идущие на посадку. Наши самолетики – наша жизнь, авиация

важнее жизни, говорил Монсьер Бортпроводник И., которого сегодня, как раз не было

дома. С утра он поехал к своей маменьке за иные окраины, переглядываясь с близорукими

шлагбаумами,

строго-настрого

запрещавшими

любым

городским

автомобилям

прикасаться или хотя бы близко подъехать к его священной изумрудной электричке, ехал-

ехал, тук-тук, стук колес, рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, и далее по долгой горбатой

спине.

В день маменек изумрудная электричка стучала так много километров, так много

сантиметров волос отклацали парикмахерские ножницы в Садах. Ясное дело, я хотела

показать маменьке все окружающие меня удобства. А так как газетный киоск был уже

закрыт, магазин продовольственных товаров ее не интересовал, то из всех развлечений в

Черных Садах оставалась одна лишь только парикмахерская. Я расхваливала ее

недороговизну, и в итоге затащила туда маменьку. Пока мастерицы поселка причесывали

ее и ровняли неспокойную окантовку локонов хладнокровным наточенным металлом, я

сидела рядышком в креслице и слушала по радио песенки для салонов красоты. Радио

пелось голосом Софи-Эллис Бэкстор. Потом я провожала маменьку до круга, до конечной

автобусной остановки под названием «Гора». И мама отмахнулась, сказала, что уже давно

заказала такси, которое доставит ее прямиком на обратный рейс в Венецию – благо до

аэропорта ехать совсем близко. И такси в самом деле приехало, стоило лишь колесику и

кременьку пустить свою первую искру в моей зажигалке с надписью «Made in Austria» на

дне – последний подарок Дантеса, как из-за угла, из-за остроколенчатых, загнутолокотных

рябиновых деревьев, из-за разрытой ямы (ремонт дороги), показался черный-пречерный,

как сами Сады-на-краю-света Fiat, он забрал маменьку, просившую не провожать ее до

порта, а идти домой, «нечего гулять по такой темноте!». На остановке «Гора» я махала

рукой все удаляющемуся «Фиату», растворяющемуся в дымке, идущей на запад, рябина

26 Макс Брод (1884-1968) – писатель и публицист, лучший друг Франца Кафки, позднее – его литературный

душеприказчик, биограф и публикатор сочинений. – Прим. авт.

подмораживала свои ягодки, маменька убедилась, что со мной все в порядке, и я пошла

домой. Дантеса все не было. На кухне я читала «Шагреневую кожу» Бальзака, покуда

чайник совсем не рассвистелся. На кухне ждал гостей румяный, сладкий, вылепленный с

нежностью и со страстью упрятанный в духовку грушевый пирог – еще один

непременный атрибут айс-рябиновой осени.

Мой издатель и душеприказчик Макс Брод прибывает в Черные Сады после полудня,

когда холодное солнышко гоняет хмурых птиц по небосводу, последнего сентября, кофе

из кожи вон лезет, зернами лопается, дабы показаться еще вкуснее, дабы согреть и окутать

теплом и лаской, кофе совсем уже измучился, и мы хватаем его попеременно, в спешке, то

я, то Дантес, портим его, травим сливками и сахарком, ибо оба любим «мягкий» кофе,

посуда моется и чистится, сухие листья сметаются прочь с подоконников, вот с таким

трепетом мы ожидаем с минуты на минуту герра Макса Брода – издателя и

душеприказчика.

- Ты живешь теперь у самой Горы, К.! – восклицает Макс в прихожей.

Монсьер И., вызвавшийся встречать Брода на автобусной остановке, поправляет его:

- Ее зовут А.Е., не называйте ее больше К., пожалуйста! – просит Дантес, - вы видите,

все по-настоящему. Мы отказались от всех этих глупых прозвищ, кличек и сказочных

имен. Поэтому я настоятельно прошу вас, господин издатель, называйте ее только «А.Е.»,

только нареченным истинно зовите ее!

Макс не удостаивает особым вниманием его просьбу, он проходит на кухню, и мы

втроем садимся за стол.

Дантес. Что вы будете, господин издатель? Чай или кофе?

К. Он будет чай, я-то знаю!

Макс Брод (с усмешкой). Она-то знает! Я буду чай.

К. На тебе пирог. Грушевый. Мы его пекли-пекли, и он слегка так пригорел снизу, но все

равно классный.

Макс Брод. Еще бы! Спасибо. Что пишется, К.?

К. Ни-че-го.

Макс Брод. Значит, ты счастливо живешь.

К. Самая счастливая на свете.

Макс Брод. Первый роман кто-нибудь читал уже из знакомых?

К. Я подарила книжку одному бухгалтеру, который работал с Мирой в той французской

конторе.

Макс Брод. Александру? И ты, разумеется, сказала, что это твой роман, да? Про Андрея

ты и словом не упомянула?

К. Ну как бы да.

Макс Брод. Стыдно, К.!

Дантес. А что такого, господин издатель? Это ведь ее роман?

Макс Брод. Хотелось бы поверить…

Дантес. Ну, она же его отнесла вам, герр Брод! Хотите еще чай?

Макс Брод. Покорно благодарю.

К. Макс, ну хватит, в самом деле! Это было возле станции метро в Большом Городе.

Сашенька взял книжку, и мы поговорили пять минут про «что нового». Не лезть же мне к