Оленуха спокойно нагнулась и резцами нижней челюсти стала скоблить соленую землю. Но тут случилось то, о чем предупреждал Рогов. Еле заметное дуновение ветра завернуло нитку вокруг щепочки. Оленуха мгновенно вскинула голову и, точно отпущенная пружина, одним прыжком исчезла с такой молниеносной быстротой, что невозможно было сообразить, в каком направлении она бросилась.

Снова потянулись вереницы долгих минут, а вместе с ними надвинулась ночная темнота, заставившая внимательнее следить за солонцовой площадкой и перебегающими по ней зайцами. Незаметно наступило успокоение. Но в это время с ближнего увала раздалось в темноте грозное «гхао»; это испуганно рявкнул старый бык, уловив по ветру присутствие человека. Теперь, убедившись в правоте старого охотника, Симов вылез из коченка и, спотыкаясь в темноте о колодины и камни, угрюмо побрел на табор.

На заре снова заиграл пленный таймень. Рыба взбунтовалась и заметалась с еще большим остервенением. Пришлось перевязать ремень, который заметно истерся в зубастой пасти тайменя.

В полдень утренний туман, висевший молочной завесой над Джилой, рассеялся. Испарилась и роса. Все это предвещало хорошую погоду и, следовательно, успешную охоту на солонцах.

День выпал томительно жаркий. Раздевшись, Симов забрел в прозрачную ледяную воду заводи. Поежившись, окунулся в поток и поплыл, рассекая хрустальную свежую воду мерными саженками. Быстрое течение подхватило его и вынесло на середину Джилы. Дышалось легко и свободно. Круто развернувшись, он поплыл назад к берегу, выбрался на отмель и с наслаждением растянулся на горячем песке, под жгучими лучами. Вскоре горное солнце заставило его перебраться под балаган, да и подошло время собираться на охоту.

Придя к сидьбе, Симов прежде всего присмотрелся к нижнему бревну, под которым вчера возилась овсянка. Наклонившись, он заметил аккуратно сплетенные соломинки и торчащий из-за них маленький острый клювик, затем серо-бурую, с небольшой лысиной, испещренную черными крапинками головку птички. Он не стал тревожить наседку и, обойдя сидьбу, осторожно перелез через бревна.

С заходом солнца исчезли в небе последние румяные барашки. С гор подул легкий ветерок, и ниточка флюгера затрепетала в направлении на сидьбу. Теперь никакой зверь с солонцовой площадки не смог бы уловить присутствие человека.

Перед сумерками, как и накануне, первым аккуратно явился заяц. Через некоторое время к нему бесшумно подкатили еще два.

У камня, под которым Фока насыпал килограмма три соли, зверьки сошлись вместе и настолько близко, что удачным выстрелом из дробового ружья их можно было бы уложить всех сразу. Разрывая землю лапками и зубами, зверьки и не подозревали, что в тридцати шагах за ними наблюдает человек.

Неожиданно все трое, как по команде, прекратили грызть землю. Они насторожились и навострили уши в одну сторону, на прилегающую чащу. Один зайчишка приподнялся на задние лапки, замер на минуту, огляделся, затем обтер передними, точно в белых рукавичках, лапками мордочку, спокойно опустился и принялся солонцевать. Другие последовали его хорошему примеру, однако изредка все же повертывали ушки в одном направлении. По их поведению можно было не сомневаться, что невдалеке в чаще кто-то стоит.

Действительно, вскоре на площадку вышла оленуха. Это была старая изюбриха со слегка вздутыми боками, по-видимому, еще не отелившаяся. Шкура ее порыжела, покрывшись летними короткими волосами, и только на холке и спине выделялись серые клочья зимнего наряда. Она отогнала зайцев и, расставив передние ноги, стала скоблить под камнем соленую землю.

Зайцы, покружив, снова подобрались к заветному месту, но оленуха опять отогнала их прочь. Едва она вернулась к камню, как за ней следом подкатил заяц. Оленуха с прижатыми ушами пошла на него и притопнула передними ногами. Но настойчивый заяц ловко увернулся от удара и, забежав с другой стороны на край площадки, снова принялся грызть слабо посоленную землю.

Когда изюбриха собралась уходить, ей навстречу вышли два небольших прошлогодних телка. Это были, по-видимому, одноутробные близнецы, так как у изюбров нередко родятся двойняшки. Наскоро похватав соленой земли, они последовали за ушедшей на увал маткой.

Скоро на солонце снова появился стройный силуэт оленя.

Это был молодой бычок с небольшими прямыми рожками. Он дольше всех пробыл на площадке.

В сгустившихся вечерних сумерках солонец опустел. Наступившую тишину нарушил резкий крик, напоминающий часто повторяемый слог «цой-цой». Через мгновенье крик повторился рядом, в кустах, и вслед за этим бесшумно вылетел козодой. Он на мгновенье повис над сидьбой, затем, как бабочка, метнулся в сторону и исчез в густой поросли. Эта сумеречная птица — последний вестник уходящего дня.

Козодой.

Узкая полоска заката погасла, и наступила темная таежная ночь. Симов протянул руку за приготовленной заранее папироской. Маскируя в полах дохи огонь зажигалки, он с наслаждением закурил махорочную самокрутку. От долгого перерыва в куренье закружилась голова. Замяв огонек папироски, слегка распрямив уставшую от долгого сиденья спину, он поднял голову и вдруг заметил на фоне звездного неба большие ветвистые рога изюбра. Ему показалось, что это видение. Но рога покачнулись и медленно проплыли над вершинами кустов, затем показалась массивная голова на мощной гривастой шее и, наконец, весь силуэт животного. Это был огромный изюбр-самец, чуть ли не вдвое превышающий размеры молодого бычка и самки. Олень с гордой осанкой вышел на площадку и нагнулся к камню.

Повременив, пока улеглось волнение, охотник тихо потянулся за винтовкой, но тут же замер… Олень мгновенно прекратил грызть соленую землю и, высоко вскинув голову, насторожился. Постояв так несколько минут, он успокоился и снова опустил голову к земле.

Симову удалось сделать еще небольшое движение, рука охватила шейку ложа винтовки. Но опять пришлось затаиться. Наконец, в третий раз, когда приклад был на плече, Симов прицелился в лопатку оленя и нажал спусковой крючок. Грянул выстрел и раскатисто понесся по уснувшей долине. За ослепительной вспышкой заряда нельзя было понять, что случилось с оленем. И только донесшийся топот подтвердил, что он не упал на месте, а тяжело поскакал в гору. Топот все удалялся и внезапно затих на вершине косогора.

Во второй половине ночи таежную тишину раскололо знакомое «гхао». Это рявкнул чем-то напуганный олень.

Потеряв надежду увидеть на солонце новых гостей, охотник завернулся в доху и, прислонившись к загородке сидьбы, крепко уснул.

Солнце уже играло мириадами бриллиантов в кристаллах легкого ночного инея и каплях росы, когда Симов очнулся. Скинув доху, он поднялся к площадке и осмотрел ее. Нигде не было видно ни крови, ни выдранного пулей клочка рыжей шерсти. Закинув за спину винтовку, он отыскал вечерний след быка и, ориентируясь по взрытой копытами земле, пошел в гору.

След шел напролом через чащу. Для опытного охотника это верная примета того, что олень смертельно ранен и бежит, как говорится, очертя голову. Но Симов не придал этому должного значения и, пристально разглядывая отпечатки копыт, понурив голову, брел косогором. Решив, что дальнейшие поиски бесполезны, он остановился, осмотрелся по сторонам и невольно залюбовался величественной панорамой забайкальской тайги, раскинувшейся перед ним в утренней туманной дымке.

Над безбрежным морем густого тумана вдали выступали, гряда за грядой, лиловые и сиреневые горные отроги. Вблизи возвышались — розовые с востока и синие в тени — кудрявые вершины сопок смежных долин. Невольно тянуло еще выше, на водораздел, чтобы увидеть исполненную величия горную панораму с другой стороны отрога.