Сегодня утром я чувствую себя рожденной из морской пены. Разумеется, это только сперва. Позже… позже все вечерние беды опять обрушиваются на меня. Чуть погодя выясняется, что и это утро — всего лишь продолжение вчерашнего дня, вчерашнего бытия, которое уже изначально движется к своему концу.

Ну? И каким же должен быть человек после такого пробуждения? Разумеется, бодрым.

Иногда мне даже выпадает счастье сохранить бодрость на целый день. Работа сама по себе уже источник бодрости. Она легко избавляет человека от многих неприятных мыслей. На работе некогда искать у себя пульс и отсчитывать его биение. Ты во власти тягот и бед других людей и потому забываешь о собственных.

Зато, когда кончается рабочий день, тяжелее.

По дороге в больницу, например, я уже напрягаю силы, чтобы отогнать усталость, боль и заботы, одолевающие меня.

А у его изголовья силы иссякают. Мне не на что опереться, чтобы сохраните бодрость. Она ускользает. И даже если мне удается ее удержать, он этого не замечает, мои усилия для него ровным счетом ничего не значат.

Он тихо хрипит. Нет, нет, еще нет!

Я опускаюсь рядом и начинаю равномерно поглаживать ему затылок. Легкий массаж — не могу видеть его угасшее лицо, его сжатые кулаки.

И вдруг я чувствую на себе его взгляд. Широко раскрытые глаза устремлены прямо на меня.

Ты проснулся? — глупо спросила я, только для того, чтобы что-то сказать, и машинально принялась массировать ему руку.

Он пристально смотрит на меня. Тепло, ласково, умоляюще.

Как ты себя чувствуешь?

Только взглядом он попытался ответить.

Он никогда не жаловался. Даже глаза его. Они оставались ясными и необычайно добрыми.

Пусть свыкнется с обстановкой, сказала я себе. Я должна говорить, должна дать ему время высвободиться из тяжких оков.

Какие сегодня чудесные горы и как они сверкают под солнцем! Они совсем близко. Хочется протянуть руку и коснуться их. Отчетливо видна каждая впадина и темно-фиолетовые тени ущелий. Удивительно красиво! Как театральные кулисы в глубине сцены. Яркая, веселая декорация…

Он медленно приходил в себя.

Ты знаешь, с трудом произнес он, не хочу умирать, еще рано! Улыбка чуть оживила застывшие черты лица. Широко раскрытые глаза устремлены на меня и готовы меня поглотить.

Ну что ты, я же с тобой, поспешно возразила я. Ведь я здесь для того, чтобы ничего не случилось!

Столько дел, которые я начал… Их надо закончить…

Времени хватит, не беспокойся!

Не знаю, не знаю. У меня голова перестает работать. Веки его дрогнули. То говорят — давай вправо, потом — влево, то одно неверно, то другое… Понимаешь, как сложно! Теперь у меня в голове такая каша, что я не в силах управлять своим телом. Руки вот с трудом поднимаю, не слушаются больше, видишь?

А ты в самом деле хочешь их поднять? Ты пытался? — пошутила я. Сколько раз ты пытался?

Еще ни разу! — улыбнулся он. Я ведь знаю, вышло бы, если б я всерьез попытался. А теперь нет времени, надо ехать, ты забыла? Ты знаешь, мне нужно в Джафну, он забеспокоился, ты разве не заправилась, как я тебя просил?

Ага, значит, мы опять на Цейлоне. Я смотрела, как дрожит его правая рука. Попыталась подложить подушку, но он нервно оттолкнул меня.

Ну, пожалуйста, идем, наконец, мы опоздаем! И надо к Вильсону заглянуть.

Но ведь Вильсона не будет дома, возразила я, пытаясь не оборвать эту тоненькую ниточку.

В самом деле! Тогда поищем его на обратном пути. Или поедем в Велисаро, он должен быть там. Диспансер давно обязаны были открыть, не понимаю, чего они тянут…

И опять мы ехали через джунгли, смотрели на огромных аллигаторов, которые блаженствовали в теплых лужах вдоль шоссе, любовались озорными обезьянами, перелетавшими с ветки на ветку.

Но так было раньше — не помню уж когда. Сейчас все иначе. Он не откликается, когда я массирую ему руку, бездумно, механически. Раз, другой, третий.

Его руки как будто ему не принадлежат. Они так крепко сжимаются в кулаки, что пальцы уже не распрямить.

А прежде… Как много он успевал сделать этими вот руками.

…я люблю выслушивать больного своим ухом, простукивать своими пальцами, порой именно это оказывается самым надежным. Хороший, неторопливый разговор с больным и осмотр его говорят мне гораздо больше, чем снимки и анализы.

А техника?

Техника тоже важна. Она помогает врачу, но заменить его не может. Пальцами я могу обнаружить малейшее поражение в легких. Разговаривая с больным, я узнаю еще больше. Но если бы у меня не было непосредственного контакта с больным, вспомогательные средства мне помогли бы очень мало. Да, человеческая рука — превосходный инструмент.

Этими вот руками…

Этими вот руками он делал из бумаги невероятно маленькие кораблики.

Сделать еще меньше? — спрашивал он ребенка и ставил перед ним крохотную ладью.

Сделай, у того округлялись от изумления глаза, а ты сможешь?

Он мог.

И своими грубыми пальцами складывал совсем крохотный кораблик. Это будет самое маленькое суденышко в мире, оно уместится на ладошке, а другая ладошка позаботится, чтобы его не сдуло ветром.

Я перестала растирать ему руки. Скоро придет врач. Он расскажет о результатах последних анализов. Может быть, они совсем иные? Может быть, они лучше?

Машинально беру листок с письменного стола и начинаю складывать кораблик. Почему это я вдруг? Ведь у меня никогда не получалось так искусно, как у него. А если сейчас выйдет? Если б мне сейчас улыбнулось счастье… и я бы сложила крохотный бумажный кораблик… если бы… если…

Вот уже сколько времени я обманываю себя этими «если». Если сегодня Шпела будет дежурить, то все будет хорошо! Если сегодня, когда я войду к нему, он не будет дремать… Если… если…

Однако бумага меня не слушается. А может, виноваты пальцы, искривленные ревматизмом.

Пробую еще раз. А врача все нет. Вдруг он вообще не придет! Ага, вот он, кораблик! Правда, очень нескладный! Борта неровные, а вот здесь, слева, зияет дыра. Как глубокая рана. Сделать еще один? Кто там?

Голова сама поворачивается к двери.

Мы некстати? Ты кого-то ждешь?

Врача.

Дрея и Блаж смущенно улыбаются.

А к нему можно?

Конечно, если он не спит…

Первой вхожу к нему в комнату и сразу замечаю, что глаза у него открыты.

Да ты вовсе не спишь, обрадовалась я.

Он молча кивнул. Перевел взгляд на гостей. Потом посмотрел на меня, дескать, кто эта пара?

Это Дрея, ты его не узнаешь?

Дрея? Ну как же, он улыбнулся. Я люблю этого парня!

Его рука чуть шевельнулась на одеяле.

И Блаж здесь, ты видишь?

Он медленно перевел взгляд с лица Дреи на Блажа. Пристально посмотрел, но не узнал.

Здравствуйте, произнес Блаж, как дела?

Ага! Теперь он узнал. Что-то промелькнуло в его взгляде.

Теперь ты знаешь, кто это, да?

Ну, как же! Я очень рад, что он пришел. Это прекрасный парень и ничуть не похож на своего отца, который… который…

…который был по существу «eine niedrige Kreatur…»[23]

Погоди, погоди… Ты что-то, наверное, перепутал? Дрея недоумевал.

Но глаза его уже закрыты, он в забытьи.

Блаж понимал и не обижался. Еще ребенком, в Бари, он явился свидетелем их ссоры, повинен в которой был его отец. Они схватились у всех на глазах. И хотя с тех пор прошла целая вечность, понимал, что обида осталась!

Однако меня это удивило. Он так редко отзывался о людях плохо! Обычно ко всем был настроен дружелюбно.

Э-э-эй! Э-э-эй!

Мы здесь, здесь! Я думала, ты уснул.

Он энергично покачал головой. Знаешь, начал он торопливо, и мы понимаем, что он говорит Блажу, хотя и не глядит на него. Знаешь, ты не обращай внимания на мои слова. Я ведь уже забыл о той истории! Так, с языка сорвалось, и я жалею об этом… Нельзя пачкать общий сосуд…