— Это похоже на истину, — согласился Гуго.

Он посмотрел на часы и начал прощаться: нельзя было опаздывать на работу.

В комнате было душно. Все вышли в сад. Под его тенистыми деревьями держалась прохлада. Ожогин и Вагнер сели на скамью, Андрей и Алим — против них на траву. Закурили.

Вагнер спросил:

— Скажите правду: русские презирают нас, немцев, после того, что произошло?

Никита Родионович покачал головой:

— Наш народ, Альфред Августович, ненавидит фашизм. Мы знаем, что гитлеровцы виновны в духовном вырождении Германии. И ничто не остановит русских, чтобы разгромить фашизм.

— Да… — тихо проговорил Вагнер, как бы не слыша сказанного Ожогиным и продолжая свою мысль. — Хорошо, что есть на свете русские, Советская Россия. Благодаря вам, пройдя через большую горечь поражения и расплаты, воспрянет подлинная, свободная Германия… — Старик умолк, но его мысль продолжала работать, и он вместо слов только кивал головой и щурил свои умные глаза.

В последние дни Вагнера не покидало чувство огромной радости: о чем бы он ни думал, перед ним вставало лицо младшего сына.

Ночью Ожогин и Грязнов провели очередной радиосеанс с Большой землей. Наладилась регулярная связь: можно было советоваться, получать указания, узнавать о событиях в Советской стране и на фронтах.

Война подвигалась к границам Германии. Город, стоявший еще далеко от фронта, уже готовился к защите с воздуха и с земли. На дальних подступах его шло строительство оборонительных рубежей. Но только с востока: на западной окраине никаких работ не велось, как будто оттуда не ожидалась никакая угроза.

Утром Вагнер показал Никите Родионовичу новую листовку. В ней говорилось о том, что советские войска совместно с польской армией пересекли советско-польскую границу и вступили на территорию Польши.

Дочитать листовку Ожогин не успел: в парадное постучали. Вагнер пошел на стук и открыл дверь. Перед ним стоял Оскар Моллер.

— Сколько лет, сколько зим! — радостно приветствовал он Вагнера, ожидая, что тот подаст ему руку.

Но старик стоял, заложив руки за спину, и сухо спросил непрошенного гостя:

— Вы ко мне?

Это не смутило Оскара Моллера:

— И к вам и не к вам… У вас в доме поселились мои хорошие друзья, долгое время жившие у меня в гостинице. И я бы хотел их видеть…

Вагнер провел Моллера в зал, где сидел Никита Родионович. По лицу Ожогина старик сразу определил, что и он не особенно рад приходу незваного гостя. Но Моллера, видимо, было трудно чем-нибудь озадачить или смутить. Он быстро засеменил к Ожогину, схватил его руку и принялся трясти:

— Жена мне покою не дает: пригласи, говорит, обоих к нам на обед… Да-да, не улыбайтесь…

Никита Родионович хотя и заметил холодность, с которой Вагнер принял гостя, все же вынужден был пригласить Моллера сесть.

Моллер только этого и ожидал:

— Вы слышали, что происходит?

— Что именно?

— Заговор, заговор!

— А-а… — протянул Ожогин. — Об этом все знают.

— Но вы заметьте… — Моллер сделал паузу. — Заговорщики теперь всюду. Позавчера солдаты пехотного полка, только сформированного в городе, отказались грузиться и ехать на фронт. Да-да… Пришлось вызывать эсэсовцев. Те приехали на броневиках. Завязалась перестрелка… — Моллер неожиданно умолк.

— Ну, и дальше что? — поинтересовался Никита Родионович.

— Все-таки погрузились… Но кутерьма была изрядная. Говорят, что командир полка пустил себе пулю в лоб…

Никита Родионович видел, что Вагнер покусывает губы, поглядывает на стены, потолок, проявляя нервозность.

Исчерпав накопившийся запас новостей и сплетен, Моллер обратился к Вагнеру:

— А вы как оцениваете обстановку, старина? Вагнер прищурил глаза.

— Советую читать газеты и не задавать таких вопросов, — ответил он.

Никита Родионович с удивлением посмотрел на Вагнера, стараясь понять, почему он держит себя с гостем подчеркнуто резко.

— Я не пойму… — начал было Моллер. Но старик перебил его:

— Понимать нечего… Вы, я вижу, опять принялись за старое ремесло?

— Я бы вам не советовал…

Моллер неожиданно встал, двинул стулом, выпрямился и, бросив на старика взгляд, полный злобы, быстро направился к выходу.

— С ним нужна большая осторожность. Это известный гестаповский агент! — возбужденно проговорил Вагнер и зашагал по комнате.

В тот же день к Вагнеру неожиданно пришел руководитель антифашистской группы города Генрих Фель. Он жил далеко за городом, связь с ним поддерживалась через других лиц, и нужны были чрезвычайные причины, чтобы старый Фель совершил далекое путешествие.

Ознакомившись с характером дела, по которому пришел Генрих, Вагнер решил тут же подняться в мезонин к своим квартирантам.

— Вы понимаете, товарищ Ожогин, — торопливо начал он, — мой друг не знает русского языка, а у него в доме умирает русский, бежавший из тюрьмы. Я думаю, что повидаться с ним будет лучше кому-нибудь из вас… Умирающий, очевидно, хочет сказать что-то важное, а Генрих понять его не может. За старого Феля я ручаюсь, можете не опасаться.

Ожогин и Грязнов некоторое время колебались, но уверения и просьбы Вагнера заставили их решиться на знакомство с Фелем.

— Я его подготовлю и приведу сюда! — радостно сказал Вагнер. — Здесь нам никто не помешает. — И он вновь спустился вниз.

Через полчаса в комнату друзей вошли Фель, Алим и Вагнер.

Генрих был высокий, костистый, сильно сутулящийся человек. Долгая и тяжелая жизнь труженика оставила на его широком лице глубокие морщины.

Фель отрекомендовался путевым обходчиком железной дороги. Выразив свою радость по поводу встречи с русскими товарищами, он рассказал, что привело его к Вагнеру. Сегодня утром, обходя свой участок железнодорожного пути, он наткнулся на человека, лежащего в кустах. Генрих вместе с женой перенес неизвестного к себе в сторожку. С большим трудом его привели в сознание. У него две раны: одна — в области живота, другая — в правой части груди. Он потерял много крови, часто бредит и, как полагает Генрих, говорит по-русски. Неизвестный откуда-то бежал, его преследовали, ранили, но подробности понять невозможно.

Рассказ старого Феля взволновал Ожогина и Грязнова. Надо было что-то предпринять без промедления. Но следует ли идти кому-нибудь из них? Не будет ли это большой неосторожностью? Решили, что с Фелем пойдет Ризаматов.

… До конца города Ризаматов и Фель ехали в трамвае. Здесь, у старинных ворот, была конечная остановка, дальше начиналась шоссейная дорога, пересекавшая открытую местность.

Генрих пошел впереди, Алим — за ним, на значительном расстоянии: таков был уговор.

Солнце уже клонилось к закату. Идти было приятно, тело обвевал легкий ветерок. На горизонте вырисовывались контуры густого лесочка, тянувшегося в обе стороны. Алим с особым удовольствием вдыхал чистый воздух лугов.

Когда солнце скрылось за горизонтом, Фель и Ризаматов пересекли двупутную железную дорогу и по узкой тропе, идущей параллельно ей, пришли к сараю.

В сарае на деревянном сундуке лежал человек. На вид ему можно было дать лет сорок, не меньше.

Услышав, что кто-то вошел в сарай, человек с трудом открыл глаза и посмотрел на Ризаматова.

— Здравствуй, товарищ, — опускаясь на землю, произнес Алим и взял его за руку.

Раненый сделал усилие приподняться, но ответил лишь легким пожатием руки и заплакал. Он плакал беззвучно, слезы одна за другой катились по небритым щекам.

На груди у него Алим увидел выжженную цифру «916» — клеймо! Алим вздрогнул:

— Я свой, русский, комсомолец. Расскажи мне о себе, товарищ…

Глаза раненого засияли. Превозмогая боль, часто останавливаясь, он начал говорить:

— Зовут Василий… Кленов… Двадцать шесть лет, танкист, лейтенант. Попал в плен под Киевом. Башню танка заклинило снарядом, был контужен… В Тамбове у меня мать, отец… В сорок втором году перевели сюда, на немецкий завод…

Кленов говорил еле слышно, с трудом выговаривая отдельные слова.