— А там видите заводик? — показал он в южную часть города. — Ранее этот заводик принадлежал немцу Сименсу. Он выпускал телефонные аппараты, трансформаторы, электрооборудование. Теперь хорватский народ будет его хозяином…

Ожогин слушал Рибара, а думал о своем. Тайные тропы, начавшиеся в партизанской зоне, довели их до Югославии — до Белграда, до Загреба. Но и здесь они не кончались. На этих тропах друзья столкнулись с предателями интересов родины, с матерыми гитлеровскими разведчиками, с гестаповцами, с представителями секретной службы США. И тропы тянулись дальше. По ним пошел на советскую землю изменник Саткынбай, на них приютились Клифтон, Марквардт, Золотович. Наследство гитлеровцев осваивалось подозрительно быстро.

Перед обедом Рибар сказал:

— Я достал у друзей бутылочку отличной сливовицы, и мы ее сейчас разопьем.

Старуха подала на стол отварной картофель с приправой из жареного лука, кислое молоко.

Хозяин разлил сливовицу по маленьким стаканчикам.

— За встречу и за дружбу! — сказал он. Чокнулись и выпили. Рибар предложил новый тост:

— За партизан! За тех, кто сложил свои головы. За мою жену Лолу…

Когда выпили, послышался стук в дверь. Рибар вышел из-за стола в прихожую и через несколько секунд вернулся.

— Среди вас детского врача нет? — спросил он.

— Нет-нет! — ответил Ожогин.

— Значит, я не ошибся.

Выждав некоторое время, чтобы хозяин не мог связать их уход с появлением посыльного Золотовича, друзья объявили, что им надо обязательно попасть в советскую комендатуру, и покинули дом. На другом конце квартала их ожидал человек Золотовича с забинтованной рукой.

Часа через полтора-два Ожогин, Грязнов и Ризаматов уже беседовали с советским комендантом в звании майора. В их карманах лежали обещанные Клифтоном удостоверения, югославские ордена, грамоты к ним и советские деньги, врученные Золотовичем.

— Выходит, отвоевались? — улыбнулся майор, возвращая просмотренные документы. — Насчет вас я получил предписание из Белграда. Можете не волноваться: завтра будете в Москве. Скажите свой адрес. Я раненько утром пришлю машину, а то до аэродрома далеко. А пока отдыхайте.

… Как и в прошлую ночь, хозяин разостлал на полу плотный войлок, покрыл его грубошерстным одеялом, простынями, положил подушки.

— Ложитесь пораньше, коли рано вставать, — посоветовал он и ушел во вторую комнату.

Друзья улеглись, и почти сразу в комнате водворилась тишина.

Никита Родионович проснулся от чьего-то прикосновения и, открыв глаза, увидел перед собой склонившегося хозяина с лампой в руке. Он был бос, в ночном белье.

— Я бы очень хотел поговорить с вами — ведь завтра вас уже не будет… Я попрошу вас о маленькой любезности…

Не задавая вопросов, Ожогин быстро встал, оделся.

Сели за стол. Некоторое время молчали. Хозяин, видимо, думал, с чего начать.

Наконец, преодолев внутреннее волнение, он заговорил нерешительно, полушопотом:

— Почему я решил сказать вам кое-что? Я думал, много думал. Прошедшую ночь я не спал, все думал… Ведь вы русские, советские, там у вас все ясно… и мне вы можете поверить. То, что вам совершенно ясно, здесь нам, мне, в частности, и кое-кому из моих друзей, очень неясно и даже непонятно…

Ожогин, напрягаясь, вслушивался в слова Рибара.

— У меня была жена. Я жил с ней четырнадцать лет. Мы вместе были в партизанском отряде. Она была связной и в прошлом году бесследно исчезла.

— Как?

— Так… исчезла. Она пошла с пакетом к Ранковичу и не вернулась… Нет-нет, — видя, что Ожогин хочет задать еще вопрос, предупредил он, — в пути она не погибла. Я все узнал после… Она дошла, вручила пакет Ранковичу, а потом… потом ее расстреляли. Она была коммунистка. Я в нее верил, как в себя… Но это мое личное дело. Вы можете по-всякому думать… Я уже все пережил, перестрадал. Но если бы только это было непонятно! Если бы только это! За нею, за женой, было одно преступление…

— То-есть?

— Она отказалась выполнять секретные поручения американского капитана Рейда. Вам это непонятно, но так было. Рейд являлся представителем США при главном партизанском штабе в Хорватии. Он дважды вызывал жену, и дважды она отказалась от его поручений. Так неужели за это?

Ожогин молчал. Он не знал, что сказать; он отлично понимал, что доверчивость с его стороны может привести к разоблачению его и друзей и задание, почти выполненное до конца, может быть сорвано.

— А за что погиб мой друг Иован? — продолжал Рибар. — Неужели за то, что много знал? Он знал, что люди Ранковича только в сорок третьем году прервали переговоры с немцами о перемирии. Или такой факт: зачем перед самым концом войны по приказу маршала Тито была уничтожена железнодорожная линия и все сооружения на ней от Скопле до Белграда? Зачем, я спрашиваю? Это же сотни километров! А вы знаете, что в сорок первом году Ранкович был арестован гестапо? Нет? Вот видите, а мы знаем. Был арестован, а как остался жив — непонятно. Вукманович-Темпо, член ЦК, проживал, не скрываясь от немцев, и тоже остался жив. А всех коммунистов в это время расстреливали. Комиссара нашего отряда убили в спину за то, что он всегда, ведя нас в бой, кричал: «Да здравствует Сталин!»

Хозяин приводил такие факты, от которых Ожогину делалось не по себе, которые ему, конечно, не были известны и на которые он не знал, как реагировать.

Высказавшись, Рибар умолк, как бы смутившись от обилия сказанного, а потом заговорил вновь:

— Просьба у меня к вам необычная. Я хочу описать все и письмо дать вам в Москву.

— Кому? — спросил Ожогин.

— Там, в Москве… Вы знаете кому…

— Хорошо, — сказал Никита Родионович.

Когда он вновь улегся в постель, в голову пришла мысль: «Не кроется ли за всем этим какая-нибудь провокация? Уж очень невероятно все».

Он видел, как хозяин уселся за стол, загородил свет лампы развернутой книгой и начал писать; Ожогин долго слышал, как скрипело перо о бумагу и как часто и тяжело вздыхал Рибар. Потом Никита Родионович уснул…

А перед рассветом Рибара арестовали. Старуха-мать билась в истерике. Рибар внешне был спокоен и, пока трое полицейских копались в доме, молча сидел на табурете. Когда его стали уводить, он попрощался с друзьями и заговорил по-русски:

— Они опередили меня. Я этого ожидал… Письмо я не дописал, и оно попало к ним…

Полицейский грубо приказал прекратить разговор.

В восемь утра друзья заняли места в многоместном советском самолете. Через десять минут самолет оторвался от земли, сделал круг и лег на курс. Хотелось поторопить его, чтобы он летел быстрее, быстрее…

В жаркий летний полдень сорок седьмого года пассажирский самолет мягко приземлился на аэродроме большого южного города.

В числе пассажиров из самолета вышел и Никита Родионович Ожогин. Он возвращался из Москвы, где пробыл около месяца, принимая оборудование для электростанций, на одной из которых он работал инженером.

У входа в пассажирский зал Ожогин обратил внимание на висевший на стене градусник. Всмотрелся: столбик ртути показывал сорок три выше нуля.

«Ого! Ничего себе! В тени — сорок три…»

Пройдя просторный, продуваемый сквозняком зал, он вышел к подъезду и невольно остановился. Вдали, в лазоревой дымке, рельефно вырисовывались вершины отрогов Тянь-Шаня, покрытые снегом.

Слабый ветерок лениво колыхал листья густых тенистых кленов, растущих против вокзала. Казалось, что вся природа — и клены, и густые заросли хмеля, вьющегося по фасаду вокзала, и клумбы с пестрыми цветами, и густые сады окраин города, и далекие горы, и сам воздух, — все-все погружено в дремотную истому под нестерпимо палящими лучами полуденного августовского солнца.