399
Л. С. ВЫГОТСКИЙ
один пример одной науки о двух разных родах бытия, объясняемых и описываемых при помощи разных понятий, или покажут возможность такой науки.
В этом рассуждении есть два пункта, которые категорически показывают невозможность такой науки.
1. Психика есть особое качество или свойство материи, но ка
чество не есть часть вещи, а особая способность. Но качеств вещи
у материи очень много, психика — одно из них. Плеханов сравни
вает отношение между психикой и движением с отношениями меж
ду растительным свойством и удобосгораемостью, твердостью и
блеском льда. Но тогда почему есть только два члена антиномии;
их должно быть столько, сколько есть качеств, т. е. много, бесконеч
но много. Очевидно, вопреки Чернышевскому, между всеми качест
вами есть нечто общее; есть общее понятие, под которое можно под
вести все качества материи: и блеск, и твердость льда, и удобосгорае-
мость, и рост дерева. Иначе было бы столько наук, сколько качеств;
одна наука о блеске льда, другая — о его твердости. То, что гово
рит Н.Г. Чернышевский, просто нелепо как методологический прин
цип. Ведь и внутри психики есть свои разные качества: боль так же
похожа на сладость, как блеск на твердость — опять особое свой
ство.
Дело все в том, что Плеханов оперирует общим понятием психики, под которое подведено множество разнообразнейших качеств, а таким же общим понятием, под которое подводятся все другие качества, будет движение. Очевидно, психика к движению стоит принципиально в ином отношении, чем качества друг к другу; и блеск, и твердость, и в конце концов — движение; и боль, и сладость, и в конце концов — психика. Психика не одно из многих свойств, а одно из двух. Но, значит, в конце концов есть два начала, а не одно и не много. Методологически это значит, что сохраняется полностью дуализм науки. Это особенно ясно из 2-го пункта.
2. Психическое не влияет на физическое, по Плеханову (1922).
Франкфурт (1926) выясняет, что оно влияет само на себя опосредо-ч
ванно, через физиологическое, у него своеобразная действенность.
Если мы соединим два прямоугольных треугольника, то их формы
образуют новую форму — квадрат. Формы сами по себе не воздей
ствуют, «как вторая, «формальная» сторона соединения наших ма
териальных треугольников». Заметим, что это есть точная формули
ровка знаменитой' Schattenteorie — теории теней: два человека по
дают друг другу руки, их тени делают то же; по Франкфурту, тени
«воздействуют» друг на друга через тела.
Но методологическая проблема совсем не в этом. Понимает ли автор [Франкфурт.— Ред.], что он пришел к чудовищной для материалиста формулировке природы нашей науки? В самом деле, что это за наука о тенях, формах, зеркальных призраках? Наполовину автор понимает, куда он пришел, но не видит, что это значит. Разве
400
ИСТОРИЧЕСКИЙ СМЫСЛ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО кризиса
возможна естественная наука о формах как таковых, наука, пользующаяся индукцией, понятием причинности? Только в геометрии мы изучаем абстрактные формы. Последнее слово сказано: психология возможна, как геометрия. Но именно это есть высшее выражение эйдетической психологии Гуссерля, такова описательная психология Дильтея как математика духа, такова феноменология Чел-панова, аналитическая психология Стаута, Мейнонга, Шмидта-Коважика. Их всех объединяет с Франкфуртом вся принципиальная структура; они пользуются той же аналогией.
1. Надо изучать психику, как геометрические формы,— вне причинности-, два треугольника не родят квадрата, круг ничего не знает о пирамиде; ни одно отношение реального мира нельзя перенести в идеальный мир форм и психических сущностей: их можно только описывать, анализировать и классифицировать, но не объяснять. Основным свойством психики Дильтей считает то, что члены его связаны не по закону причинности: «В представлениях не заключается достаточного основания для перехода их в чувства; можно вообразить существо, обладающее лишь способностью представления, которое в пылу битвы было бы равнодушным и безвольным зрителем собственного своего разрушения. В чувствах не заключается достаточного основания для перехода их в волевые процессы; можно вообразить то же существо взирающим на происходящий вокруг него бой с чувством страха и ужаса, тогда как эти чувства не выливаются в защитные движения» (1924, с. 99).
Именно потому, что эти понятия адетерминистичны, беспричинны и беспространственны, именно потому, что они построены по типу геометрических абстракций, Павлов отвергает их пригодность для науки: они несоединимы с материальной конструкцией мозга. Именно потому что они геометричны, мы вслед за Павловым говорим, что они непригодны для реальной науки.
Но как возможна наука, соединяющая геометрический метод с индуктивно-научным? Дильтей прекрасно понимал, что материализм и объяснительная психология предполагают друг друга. «Последний во всех своих оттенках есть объяснительная психология. Всякая теория, полагающая в основу связь физических процессов и лишь включающая в них психические факты, есть материализм» (там же, с. 30).
Именно желание отстоять самостоятельность духа и всех наук о духе, боязнь перенесения на этот мир закономерности и необходимости, царствующей в природе, приводят к боязни объяснительной психологии. «Ни одна... объяснительная психология не может быть положена в основу наук о духе» (там же, с. 64). Это означает: нельзя науки о духе изучать материалистически. О, если бы Франкфурт понимал, что означает на деле его требование психологии как геометрии; его признание особой связи — «действенности» — не физической причинности психики; его отказ от объяснительной пси-
401
Л. С. ВЫГОТСКИЙ
хологии — ни много, ни мало: отказ от понятий закономерности ßo всей области духа, об этом идет спор. Русские идеалисты это прекрасно понимают: тезис Дильтея о психологии — для них тезис, противостоящий механистическому пониманию исторического процесса.
2. Вторая черта той психологии, к которой пришел Франкфурт, заключена в методе, в природе знания этой науки. Если психика не вводится в связь процессов природы, если она внепричинна, то ее нельзя изучать индуктивным путем, наблюдая реальные факты и обобщая их, ее надо изучать умозрительным методом: непосредственным усмотрением истины в этих платоновских идеях или психических сущностях. В геометрии нет места индукции; что доказано для одного треугольника, доказано для всех. Она изучает не реальные треугольники, а идеальные абстракции — отделенные от вещей их отдельные свойства, доведенные до предела и взятые в идеально чистом виде. Для Гуссерля феноменология так относится к психологии, как математика к естествознанию. Но было бы невозможно осуществить геометрию и психологию, по Франкфурту, как естественную науку. Их разделяет метод. Индукция основана на многократном наблюдении фактов и на обобщении, полученном опытным путем; аналитический (феноменологический) метод — на непосредственном однократном усмотрении истины. Об этом стоит подумать: нам надо точно знать, какова та наука, g которой мы хотим нацело порвать. Здесь в учении об индукции и анализе заключено одно существенное недоразумение, которое надо вскрыть.